— Посмотрим! — в бешенстве прорычал Шапух и спустился вниз, прочь от крепостной стены.
Прошел почти месяц.
Крепость Артагерс бурлила, охваченная всеобщим ликованием. Улицы были празднично украшены, на башнях развевались разноцветные флаги, толпы жителей теснились на площадях. Гремела музыка, мужчины и женщины, мальчики и девочки то и дело пускались в пляс, и земля сотрясалась от топота множества ног. У царского дворца толпились ликующие воины в лучших своих одеждах, с богато украшенным оружием.
Вчера Шапух снял осаду и ушел в Персию. Сегодня кре-. пость праздновала свое избавление.
Обширный зал царского дворца был пышно убран. В одном его конце на длинном столе лежали, ослепляя своим великолепием, одежда, оружие и доспехи, золотые и серебряные чаши. Все эти вещи были извлечены из царской сокровищницы и предназначались в качестве наград (укрепившись в Артагер-се, царица перевезла в крепость все сокровища Аршакидов).
На роскошном троне восседала царица в подобающем значению происходящего великолепном одеянии. Сегодня она устраивала торжественный прием. От всеобщего ликования придворных ее прекрасное лицо казалось оживленным, хотя это искусственное, вынужденное оживление едва могло скрыть глубокую печаль, которая затаилась в прекрасных глазах.
Да, она была прекрасна, эта дивная богиня Сюника, и именно красота ее толкнула царя Аршака на кровавое преступление, которое можно хоть сколь-либо оправдать лишь безумием страсти...
На голове царицы была небольшая, усыпанная каменьями корона; она венцом охватывала черные кудри, которые обрамляли бледное лицо, а сзади мелкими косичками ниспадали на роскошные плечи. Прозрачные складки белоснежного покрывали окутывали густые волосы, придававшие особое очарование ее поразительной красоте. Золотые серьги прятались под волнами черных кудрей, и о них напоминало лишь мерцание каменьев. Эти бесценные серьги были столь массивны, что их не вдевали в уши, а укрепляли на особых застежках и крючках по обе стороны короны. Оканчивались они колокольчиками, в которых сверкали большие алмазы. Жемчужная нить соединяла серьги между собою и спускалась до груди. На шее царицы сверкало ожерелье из драгоценных камней, на нем держался, покоясь на пышной груди, царский знак в форме сияющего полумесяца. Обнаженные руки ее были украшены золотыми браслетами. На мизинце правой руки сверкал именной перстень царицы. Пурпурное одеяние мягкими складками ниспадало на расшитые жемчугом туфли. Литой золотой пояс плотно охватывал стан царицы и застегивался впереди двумя выпуклыми пряжками, сплошь усыпанными каменьями. На плечи была накинута легкая соболья мантия, крытая розовым бархатом.
По правую руку от царицы, на самом почетном месте, стоял Мушег Мамиконян, спарапет объединенных войск Армении, рядом с ним Саак Партев, сын Нерсеса Великого. Ниже, в соответствии с должностью, званием и знатностью рода стояли нахарары и знать. Среди них был и Месроп Маштоц. По левую руку от царицы стояли в том же порядке жены и дочери нахараров и знати, которые последовали в Артагерс за мужьями и отцами.
На их лицах была написана радость, в глазах горело пламенное воодушевление.
Все стояли, кроме епископа Хада, местоблюстителя католикоса Нерсеса Великого, который, отправившись в Византию, оставил его вместо себя главою армянской церкви.
С улиц доносились звуки музыки, и вся крепость сотрясалась от ликующих возгласов. В зале же царила глубокая тишина.
Царица обратилась к собравшимся:
— Наконец, после долгой осады, Шапух ушел от стен крепости. Его полчища разбились о наши скалы. Но несокрушимее неприступных утесов оказалась ваша отвага, ваша самоотверженность, мои доблестные военачальники! Бог дал силу вашей деснице, и вы, как и подобает истинным героям, мужественно сражались с заклятым врагом нашей родины и доказали, что вы — достойные ее сыны. Война была тяжелой, долгой и принесла много бед и горя. Она оказалась тем тяжелее, что нам пришлось сражаться не только с чужеземными захватчиками, но и с врагами из своей среды. Наших недругов вели наши же сородичи. Сын поднялся на отца, и брат на брата. Тут-то и проявилось все величие вашей любви к родине — вы не щадили своих близких и подняли свой меч против их меча. Воздаю хвалу вашим добродетелям и благословляю вас материнским благословением.
Все молча склонили головы, выражая глубокую благодарность. Царица продолжала.
— Но впереди еще много дел и притом очень нелегких. Мы очистили от врага окрестности этой крепости, но не страну, мы отстояли себя, но не отечество. Наша родина, наша любимая Армения все еще во власти персидской варварской жестокости. Я не сомневаюсь, что Шапух, с таким позором удалившись от стен нашей твердыни, никогда не забудет этого тяжкого оскорбления и изольет весь свой яд и всю желчь на другие, незащищенные места нашей родины. А таких мест у нас немало. Некоторые из наших нахараров оказались столь слабодушны, что бросили свои княжества на произвол судьбы и разбежались в разные стороны. Их крепости в руках врага. Их семьи заточены в собственных замках, они заложники врага. Наконец, даже после трагических событий в Зарехаване, где Шапух во всей неприглядности проявил всю необузданность своей звериной натуры, в руках врага все еще очень много наших пленных. Нам нет и не может быть покоя, пока наши братья и сестры томятся в неволе. Нам нет и не может быть покоя, пока не отомщено оскорбление, которое нанес Шапух нашим нахарарам, выставив их жен и дочерей нагими перед своим войском. Горько мне, очень горько перечислять, сколь неизмеримы наши беды и сколь неизлечимы наши раны. Уповаю на милость Божию и на вашу любовь к родине, о храбрецы земли Армянской, и не сомневаюсь, что вы окажетесь достойными своего высокого предназначения.
Ее благозвучный, проникающий в душу голос, который отчетливо разносился по всему просторному залу, ее окрыляющие слова, которые огненным потоком лились из красноречивых уст, произвели глубочайшее впечатление на присутствующих; они снова и снова склоняли головы, выражая уверения в бескорыстной преданности.
Потом заговорил епископ.
— Да, отечество в опасности. Но в еще большей опасности сегодня церковь! Персидская мерзость уже осквернила наши храмы — на наших священных алтарях горит нечестивое пламя их религии. Наши монастыри наводнены жрецами. Монахинь подвергают гонениям, монахов силою заставляют поклоняться огню. Кое-кто из наших нахараров, чтобы выслужиться перед персидским царем, устраивает капища в своих замках. Церковь, созданная тяжкими трудами Просветителя, многострадального отца нашего — на пороге гибели. Персы не раз вторгались в нашу страну, не раз побеждали нас, но и мы не раз побеждали их. Нашу землю не раз заливали кровью бесконечные войны, но кончались скорбные дни битв и гибели — и на пролитой крови снова расцветали и жизнь народа и его благоденствие. Ныне же гибнет церковь, гибнет религия, и вместе с ними к вечной погибели влечется весь народ. Гибель близка, и нет от нее спасения. Это смерть, после которой нет воскресения — это гибель всего народа, это гибель всего армянского. Сколько народов, сколько племен поглотила, словно ненасытный дракон, пропасть зороастризма, сколько святынь сгорело в ее негасимом пламени! Надо потушить этот пожар, который уже начал разгораться и в нашей стране, надо погасить это пламя, которое грозит поглотить наши святыни. Да, надо погасить его, чтобы обрела новую жизнь наша религия, залог жизни и нашего народа и нашего государства.
— Благословенна воля Божья, да защитит его десница святую церковь, мы же станем верными ее воинами, — в один голос провозгласили присутствующие.
Царица встала. Снова воцарилась тишина. Она медленно подошла к длинному столу, на котором лежали приготовленные награды, взяла со стола меч и протянула его епископу.
— Святой отец, враг внес свою скверну в наши священные храмы мечом и кровью, и очистить их от скверны надлежит тоже мечем и кровью. Вот меч для твоей десницы. Покажи пример другим служителям церкви, да послужат и они ревнителями ее славы.