— Пусть войдет.
Потом добавила:
— Со всей строгостью предупреди евнухов, чтобы не было никаких безобразий.
В самом деле, со стороны спарапета было верхом неосторожности так беспечно, с одною лишь горсткой телохранителей являться в гарем царя царей, порог которого не переступала нога постороннего мужчины. Евнухи бесновались, не помня себя от ярости. Разве мог кто-нибудь помешать этим фанатикам, обуздать их неистовство, хоть гарем и был окружен со всех сторон войсками спарапета? Они могли прямо на пороге растерзать дерзкого, посмевшего ступить в святилище царя царей. Но строжайший приказ главного евнуха утишил страсти. «Только посмейте учинить малейший беспорядок — и спарапет Армении пройдет к царице по вашим трупам!» — пригрозил он.
Главный евнух вышел встречать спарапета, остальные выстроились в два ряда у входа в шатер. Спарапет, в сопровождении своих телохранителей, прошел сквозь строй евнухов, стоявших как две живые стены. Телохранители остались стоять у входа, а спарапет и главный евнух вошли в шатер.
В шатре никого не было: еще до появления спарапета царица Персии удалилась за занавес, деливший шатер на две части. Главный евнух движением руки дал понять спарапету, что царица там и он может говорить. Сколь ни странной показалась спарапету такая встреча, он подчинился принятому обычаю, и не садясь сказал:
— Привет и мир великой царице Персии. Сожалею, что довелось предстать пред тобою после событий столь горьких и прискорбных, и мне трудно найти утешительные слова для тебя, о великая царица. Всем нам приходится мириться с трагическими превратностями войны. Мы, армяне, повинны в них гораздо меньше, нежели твой супруг, царь царей Персии. Он вступил на нашу землю с мечом в руках и тем вынудил нас тоже поднять на него свой меч. Но я пришел к тебе, о великая царица, с благой вестью: армянские нахарары умеют мстить за зло добром. Ты, конечно, сама видела, как расправился твой супруг с нашими женщинами у развалин Зарехавана. Однако я не хочу платить злом за зло. И тебя и всех жен царя Шапуха, моих пленниц, а также их служанок и евнухов я намерен завтра же посадить в паланкины и со всеми почестями препроводить в Тизбон. Вас будет сопровождать вооруженный конвой и в полной безопасности доставит ко двору Шапуха. Пусть твой супруг увидит вас — быть может, он поймет тогда, сколь низко поступил сам.
Спарапет не успел договорить: царица покинула свое убежище и в самозабвении восторга кинулась к ногам спарапета.
— Нет, ты не человек! — воскликнула она. — Твоими устами вещает дух бессмертного Ормузда, зиждителя добра!
Неожиданное появление царицы так смутило спарапета, что он едва сумел поднять и усадить ее. Не меньше, чем царица, был поражен и присутствовавший при этом главный евнух. Царица цариц несколько минут молчала, объятая волнением, потом подняла на спарапета полные слез глаза.
— Твое великодушие, о доблестный воин, никогда не изгладится из моего сердца. Первое, что я скажу своему супругу и повелителю, вернувшись в Тизбон, будут такие слова: «Ты в великом долгу перед армянским спарапетом за его благородство и лишь таким же благородством можешь расплатиться с ним».
Царица только теперь заметила, что спарапет все это время стоял, и ласково попросила:
— Сядь, благородный князь. Твои достоинства столь велики, что дают тебе право на глубочайшее мое уважение.
Спарапет поблагодарил, сел и сказал царице, что обстоятельства все еще идущей войны вынуждают взять кого-нибудь из женщин царской семьи и передать армянской царице в качестве заложницы. Честь и жизнь пленницы будут в полной безопасности, чему порукою слово спарапета.
— Поступай, как сочтешь нужным, о благородный витязь, — покорно ответила царица. — Все мы — твои пленницы и твоя собственность. Ты просто даришь нас нашему царю, не требуя никакого выкупа. Выбирай любую, кого пожелаешь.
— Я выбрал царевну Ормиздухт.
— Очень хорошо. Я прикажу главному евнуху, и он передаст тебе царевну со всеми ее прислужницами и евнухами.
Спарапет встал. Когда он, поклонившись и пожелав царице цариц доброго пути, хотел было удалиться, она остановила его.
— Какова судьба человека, что ждет его впереди — известно одним лишь бессмертным богам. Нам не дано знать, что случится завтра. Счастье и несчастье возносят и низвергают человека по одним и тем же ступеням. Я хочу оставить тебе залог своей благодарности. Если окажешься в беде, пришли мне его, и царица цариц сделает все, чтобы протянуть тебе руку помощи.
С этими словами она сняла с пальца свой именной царский перстень и протянула князю Мамиконяну.
Спарапет учтиво отказался.
— Твоя доброта — лучший залог для меня, царица.
Он еще раз поклонился и вышел из шатра.
Весть об освобождении уже разнеслась по всему гарему, и радость прекрасных пленниц была беспредельна. В безграничном восторге они благословляли и прославляли того, кто даровал им свободу. Если бы строгость обычаев не принуждала их к сдержанности, женщины выскочили бы из своих закрытых шатров, чтобы выразить спарапету свою глубокую благодарность.
Когда спарапет вышел из шатра царицы цариц и направился к своей ставке, пораженные евнухи толпами кидались ему в ноги и лобызали края одежды. А из-за отодвинутых занавесок сотни прекрасных глаз со слезами благодарности глядели вслед молодому и красивому герою, в котором воинская доблесть сочеталась с таким высоким душевным благородством.
Мушег не только даровал свободу всему гарему, но и не тронул его поистине сказочных богатств, которые по обычаям того времени считались его собственностью. Он оставил все это и полной неприкосновенности, приказав своим воинам не касаться даже нитки из имущества гарема. В качестве поенной добычи спарапет взял лишь богатства из шатров самого Шапуха и его ставку со всем, что в ней находилось. Оставшихся в живых персидских воинов он увел в плен.
Поступок Мушега был встречен в столице Персии с всеобщим одобрением и еще более глубоким удивлением. Для персов это было чудо, к тому же из ряда вон выходящее. Шапух немедленно велел перенести в главный храм Тизбона набитый сеном труп Васака, отца Мушега, стоявший в крепости Ануш перед царем Аршаком. Чтобы увековечить великодушный поступок Мушега, царь царей приказал изобразить на золотом кубке, из которого обычно пил, армянского спарапета, верхом на белом копе. И всякий раз, стоило на пиру взять в руки этот кубок, Шапух вспоминал благородный поступок благородного героя и пил «во славу белого коня», то есть во славу Мушега, всадника на белом коне.
Это был памятник нравственному величию князя Мамиконяна, запечатленный царем царей в его сердце и на его чаше. Но существовал памятник и мужеству князя, поставленный сирийцами в Междуречье, в так называемых «Вратах Хона». Близ берегов Евфрата возвышалась огромная скала. Одна сторона ее гладко обтесана, и на ней высечено изображение вооруженного всадника верхом на горделивом скакуне, который попирает копытами поверженного исполина. Всадник и конь изображали Мушега Мамиконяна и его неразлучного белого скакуна, а поверженный исполин — грозного разбойника, который долгое время наводил ужас на Междуречье и южные земли Армении. Мушег схватился с ним один на один, убил и избавил страну от злодейств этого чудовища.
И все же памятник его великодушию выше памятника его мужеству.
XI «МЕНЬШЕЕ ИЗ ДВУХ ЗОЛ»
И затем Мушег, сын Васака собрал всех знатных людей и направился с ними к греческому императору. И принес ему мольбы страны Армянской и поведал обо всех бедствиях, что они претерпели, и просил императора поставить Папа, сына царя Аршака, царем над Арменией.
Фавстос Бюзанд
Мушег Мамиконян вернулся в Артагерс со славной победой, к вящей радости и армянской царицы и сплотившейся вокруг нее знати. Несколько дней весь город праздновал эту блестящую победу. У царицы, впрочем, не вызвало особого восторга возвращение Шапуху его гарема, но она сумела скрыть свое недовольство, и когда спарапет предстал перед нею, обняла и поцеловала в лоб отважного героя.