Царица ничего не ответила. Она всегда выходила из себя, когда ей противоречили. Скрывая раздражение, Парандзем какое-то время молча разглядывала серебряный светильник, словно его тусклый свет мог как-то прояснить темную сумятицу ее мыслей.
Она решила дать понять спарапету, что это он не умеет всесторонне взвешивать обстоятельства и что вокруг происходят весьма важные события, о которых он не имеет никакого понятия, хоть и обязан, будучи самым значительным лицом в государстве, знать об этом раньше всех.
— Я не вижу (во всяком случае — пока) особой опасности в союзе Меружана с кавказскими горцами и агванскими разбойниками, — она вскинула голову и взглянула в лицо спарапету. — Я располагаю другими достоверными сведениями, по-видимому, неизвестными уже тебе. У персов дела плохи. Мне дали знать из Тизбона, что причиною столь поспешного ухода Шапуха из нашей страны было вторжение кушанов; они снова начали разорять северо-восточные окраины Персии. Усмирить кушанов нелегко, и они на долгое время займут все внимание Шапуха. Мы должны использовать эту передышку. Так что, хоть Меружан и перетянул на свою сторону лакского и агван-ского царей, я не думаю, чтобы они нашли возможность выступить против нас. Ведь если Шапух пойдет на кушанов, он непременно привлечет лакского и агванского царей к участию в этом походе. Так он поступает всегда, когда воюет с кушанами.
Умудренность царицы в делах государства и ее зрелые суждения о текущих делах и обстоятельствах пришлись по душе князю Мамиконяну; когда же он услышал намеки о своей неосведомленности (он, де, не знает, что делается в Персии), это ядовитое замечание вызвало на холодном лице спарапета легкую усмешку, которую он всеми силами постарался скрыть.
— Кто же, государыня, прислал из Тизбона эти сведения? — спросил он заинтересованно.
— Драстамат, наш верный евнух. Ты, помнится, знавал его. Он прислал мне письмо
— И когда пришло письмо?
— Дня три назад.
— Все это известно мне, государыня. Самые подробные известия о последних событиях в Персии я получил гораздо раньше тебя. Напрасно ты думаешь, что я не знаю, что делается вокруг. Вот ознакомься с этим письмом.
Он достал толстый свиток и передал царице. Она нетерпеливо принялась читать.
Письмо было от Манвела Мамиконяна, родного брата спарапета, который командовал находившейся в Персии армянской конницей. Манвел писал Мушегу, что когда Шапух лично возглавил поход на Армению, это очень озаботило его. Дни и ночи напролет он изыскивал способ выманить этого изверга из Армении. Наконец, после долгих стараний, Манвелу удалось через верных людей натравить на персов царя кушанов, которому дали понять, что сейчас самое время напасть на Персию, ибо Шапух со всеми войсками воюет в Армении и страна его беззащитна. Так брат Мушега добился своего: кушаны начали совершать набеги на северо-восточные земли Персии, Шапух же, узнав об этом, покинул Армению и поспешно двинулся на исконного врага своей страны. Теперь он собирает полки, готовит войско для похода на кушанов. Манвел со своей армянской конницей тоже должен участвовать в походе Шапуха. Находясь в персидском стане, он сумеет время от времени сообщать кушанам об уязвимых сторонах персидского войска и, следовательно, подвести дело к тому, чтобы персы терпели поражение как можно чаще. Он надеется, что сумеет добиться, чтобы войска персов полегли в пустынях Хорасана; быть может, удастся погубить вместе с ними и самого Шапуха... В конце письма он добавлял, что приложит все усилия, чтобы затянуть войну как можно дольше и тем отвлечь Шапуха от Армении, которая получит возможность привести в порядок свои дела. В конце письма он благодарил Мушега: «Бедствия Армении наполняют меня такой же скорбью, как и тебя, дорогой брат. Воздаю хвалу твоей проницательности, той прозорливости, с какою ты подал мне этот совет. Трудно было найти более подходящее средство хоть на время отвлечь Шапуха от нашей страны, чем этот поход, который целиком поглотит и его время и его силы. Еще раз благодарю тебя, Мушег — эта счастливая мысль принадлежит одному тебе».
— Значит, это ты подал эту мысль Манвелу? — спросила царица, дочитав письмо.
— Да, — тихо ответил спарапет.
— Когда?
— Как только Шапух вступил на нашу землю.
— И ничего не сказал мне?
— Ты же знаешь, государыня, не в моих привычках хвастаться заранее, когда дело не сделано. Я ждал, пока станет ясно, каковы последствия моего замысла.
— Последствия просто превосходны, Мушег! — воскликнула царица, и ее озабоченное лицо засияло беспредельной радостью. — Более благоприятных последствий нельзя и ожидать! И ты и твой отважный брат — оба вы достойны всяческих похвал.
Спарапет скромно склонил голову и не видел воодушевленного лица царицы, которая в эти минуты вся лучилась счастьем. Она была несчастна как жена, она была несчастна как мать: любимого сына еще в отрочестве оторвали от нее и отправили ко двору византийского императора в качестве заложника. Но теперь она считала себя счастливой как царица Армении, как владычица и повелительница измученной страны, близкое спасение которой наполняло ее радостью.
— Теперь я совсем успокоилась, дорогой Мушег, — проникновенно сказала она. — Теперь я до конца поверила, что Армения не беззащитна. Счастлива страна, имеющая таких сынов, как ты и твой брат. Эту твою победу, дорогой Мушег, я ставлю даже выше той, которую ты одержал несколько недель назад под Тавризом. Тогда победили меч и сила, сейчас — ум и военная изобретательность. Ты сумел удалить из нашей страны грозного и беспощадного врага, не прибегая к оружию, а выставив против него другого врага. И мы обязаны воспользоваться отсутствием Шапуха и устроить свои дела. Обстоятельства складываются на редкость удачно, и я вижу во всем этом перст Божий: именно тогда, когда в Персии Шапух завяз в войне с кушанами, в Византии умирает проклятый Валент — и мы избавляемся сразу от обоих наших заклятых врагов. Но обстоятельства складываются еще благоприятнее — и вместо Валента императором становится дружественный нам Феодосий, с которым мы можем прийти к всяческому согласию. Повторяю, дорогой Мушег, грех не воспользоваться столь благоприятным стечением обстоятельств. Дорога каждая минута. Тебе надо ехать в Византию — и как можно скорее.
Спарапет, ушедший в свои думы, все еще не поднимал головы. Царица продолжала:
— Ты должен привезти моего сына. Среди нахараров царят разброд и растерянность. Иные с перепугу разбежались кто куда, иные перешли на сторону персов, а остальные, колеблются в сомнении и нерешительности. Армении нужна голова — нужен человек, который возглавил бы всех, сплотил бы всех воедино — и главою должен стать мой сын. Собирайся, дорогой Мушег, — ив путь. Послание императору я напишу собственноручно. Напишу отцу, напишу Нерсесу. Льщу себя надеждою, что чтимый всеми вами первосвященник Армении, который столько перестрадал за своего государя и свою отчизну, ныне уже возвращен из ссылки. Завтра я открою сокровищницу армянских царей и выберу самые богатые дары для нового императора. Свою посольскую свиту подбери сам и возьми с собою всех, кого пожелаешь, любого из наших нахараров и вообще из знати. Не сомневаюсь, что тебя встретят в Византии с большим почетом. Феодосий лично знает тебя, знал и твоего блаженной памяти отца. Ему не раз случалось слышать о ваших подвигах в борьбе против персов, и они всегда радовали его.
— Я готов, государыня, — ответил спарапет, — и очень надеюсь, уповая в том на создателя, исполнить твои горячие желания, которые мы все с тобою разделяем. Однако же не хочу скрывать, что я так и не пришел к определенному выводу, что собирается делать Меружан после в Персии и в Византии.
— Полагаю, что отныне о Меружане не стоит даже и думать: после того, как Ормиздухт стала нашей пленницей, он, по-видимому, впал в отчаяние и, уж во всяком случае, усмирен. Несколько дней назад ко мне явились его посланцы и передали с его слов, что если мы выдадим Ормиздухт Меружану, он готов сложить оружие, пасть к моим ногам и раскаяться в содеянном. Если же мы не выдадим Ормиздухт, — угрожал он, — то он велит всех жен и дочерей нашей знати, которые оказались в его руках, повесить на башнях тех замков, где они содержатся под надзором персов. Само собой, я не поверила ни раскаянию Меружана, ни его клятвам и со всею определенностью заявила его посланцам, что если хоть единый волос упадет с головы его пленниц, — он увидит труп своей Ормиздухт на башне Артагерса. С тем они и убрались. После этого Меружан притих, и о нем ничего не слышно.