Прислужницы ушли, хотя по обычаю должны были оставаться возле царицы, пока она не окончит трапезу.
Ормиздухт, которая с особым удовлетворением слушала эти милостивые слова царицы, улыбаясь вставила свое слово:
— Раз еду делим поровну, надо и работу делить так же. Давай ходить на охоту по очереди: один день мы с тобой, другой — Асмик и Шушаник. Разве не лучше по очереди, матушка?
— Лучше. А охотиться ты сумеешь?
— Еще как! Завтра наша очередь, вот увидишь, какая я меткая! В Тизбоне брат иногда брал меня с собой на охоту, и я ни разу еще не возвращалась с пустыми руками. Один раз даже попала в бегущего зайца! Когда мы вернулись во дворец, брат похвалил меня и подарил красивое кольцо.
— От меня тоже получишь красивый подарок, если и завтра не промахнешься.
Царевна обрадовалась как дитя.
На столе стояли серебряный кувшин с вином и два золотых кубка. В крепости иссякли все припасы, но вина оставалось много. Отборные вина из разных концов Армении хранились в огромных, врытых в землю, глиняных кувшинах-карасах. Многие имели выдержку в несколько десятков лет.
Царица наполнила кубки ароматным вином и поставила один перед собой, другой перед персидской царевной. Прекрасная персиянка глоток за глотком отпивала из кубка и щебетала, не умолкая. Рассказывала о Тизбоне, о царском дворе, о разных случаях из своей жизни. И чем дольше это длилось, тем ярче нектар армянской земли разжигал пламя радости в ее юной крови и алое зарево румянца на ее бледных щеках. Она так воодушевилась, что даже запела старинную персидскую песню:
Высоко на выступе древней скалы Ужасная крепость стояла.
Испуганно мимо летели орлы И прочь убегали шакалы.
Лишь ветер бесстрашно над ней пролетал И бился о горные склоны,
И слышал, как в крепости кто-то рыдал,
И слышал моленья и стоны.
Не мудрый строитель те стены воздвиг,
Они не из камня иль дуба,
Отпрянет в испуге взглянувший на миг На облик их дикий и грубый.
Из трупов кровавых, из груды костей Воздвигнуты мрачные стены, Обрызганы кровью погибших людей, Стоят они здесь неизменно.
Здесь к черепу череп уложены в ряд,
И грозные высятся своды,
И башни и вышки безмолвно стоят Под взором бесстрашной природы.
Их было семь братьев, семь богатырей, Строителей крепости странной.
И воинов не было в мире храбрей, Взрастила их мощь Аримана.
Была у воителей-братьев сестра, Блистала красой своенравной,
Дивились очам ее дивным ветра,
И не было в мире ей равной.
— Заря, не свети, — говорила она, — Светлее тебя мои очи. —
Луне говорила: — Спи мирно, луна, Красой озаряю я ночи,
И храбрые витязи дальних племен И грозные горные девы К чудесной красавице шли на поклон И все были жертвою девы.
А дивная дева им вторила вновь:
— Пусть с братьями бьется воитель, — За славу победы дарую любовь — Получит меня победитель.
Вздымалось копье, и сверкали мечи,
И падал удар за ударом,
Стучали сердца, как огонь горячи, Объяты воинственным жаром
Гремели бои, и гудел небосвод,
И панцири наземь слетали,
А боги глядели с небесных высот,
Из горней невидимой дали.
Красавица-дева, нема и бледна,
Следила за битвой кровавой,
И радостно братьев встречала она, Гордясь их победною славой.
И так несчастливцы один за другим На поле борьбы погибали,
Их трупы сносили к стенам крепостным И страшный чертог воздвигали.
И стены все выше вздымались в зените,
И башни росли на уступах.
А сердце красавицы — словно гранит;
Никто не любим неприступной.
Промчалось немало и лет и веков
И вот на земле появились
Семь юных царевичей, семь храбрецов —
Красе их и горы дивились.
И дрогнула дева, увидевши их,
А сердце, что камень горючий:
Кого из красавцев избрать семерых?
Пусть битва решит ее участь.
Как прежде, семь братьев вступили в борьбу С царевичами молодыми.
Две равные силы решали судьбу.
Царевна следила за ними.
Шесть юных царевичей пали в бою,
Шесть пламенных солнц закатилось,
Один лишь боролся за радость свою —
Сражение длилось и длилось.
И гордости древней своей изменив,
Сбежала на землю царевна,
И, юношу телом своим заслонив,
Промолвила витязям гневно:
— Вас семеро против его одного,
Неравны вы в подвиге бранном.
Победным венцом увенчаю его,
Он стал мне навеки желанным.
И братья сложили оружье тогда И юношу поцеловали:
— Пусть будет твоею она навсегда,
Живите, не зная печали.
Мелодичный, ласкающий слух голос царевны привлек к дверям трапезной таившегося во мраке дворца посланца ада. Зловещий незнакомец выбрался из засады и неслышно подкрался к дверям, из-за которых доносилась чарующая мелодия. Его мягкие красные башмаки ступали неслышно, а царившая вокруг тьма помогала остаться незамеченным. Он внимательно вслушивался и коварно усмехался.
Совсем другое впечатление произвела на царицу. Она была так взволнована, что с трудом скрыла выступившие на глазах слезы, чтобы не смутить царевну. Содержание древней легенды, ее смысл имели поразительное сходство и с ее участью, и с участью несчастной царевны, хотя та выбрала песню совершенно бессознательно, и сама жила в крепости в полном неведении, не зная, что именно она и была тем яблоком раздора, ради обладания которым пролито столько крови и крепость завалена грудами трупов.
Как и замок из песни замок Артагерс представлял собою одну огромную общую могилу для тысяч павших жертв. Армения была залита кровью, кровопролитие все еще продолжалось, и, возможно, будет продолжаться еще долго... Ормиздухт не знала, что истинной причиною всего этого была именно она и безумная любовь к ней Меружана, утолить которую можно было лишь ценою крови и жертв... Она не знала и того, зачем ее держат в Артагерсе, и знала только, что находилась в гареме своего брата, что под Тавризом на персидское войско напали враги, началась битва, погибло много людей, и ее привезли в эту крепость, где милосердная царица взяла ее под опеку и заботилась, как родной дочери. Ормиздухт не знала даже и того, кто ныне осаждает Артагерс, и полагала, что это те же самые люди, которые напали прежде на войско ее брата: царица до последней минуты всячески скрывала горькую правду, чтобы не ранить чувствительное сердце юной персиянки.
О Меружане царевна вообще не имела никакого понятия и даже никогда не видела его, а только слышала это имя. Ей не сказали, что она невеста Меружана и в один прекрасный день станет его женой. Она не знала, что все эти бедствия и страдания — из-за нее и что безжалостную осаду крепости ведет не кто иной как Меружан — будущий ее супруг.
При дворе персидского владыки царевна была не живым существом, а вещью, одной из тех красивых и драгоценных безделушек, от которых ломилась сокровищница царя царей. И точно так же, как царь имел обыкновение жаловать этими дорогостоящими вещицами своих приближенных, так же он собирался пожаловать свою сестру Меружану, чтобы расплатиться за его кровавую услугу. Сама царевна узнала бы об этом лишь тогда, когда ее взяли бы за руку и отвели к Меружану.
До сих пор царица не говорила с девушкой о Меружане, да и не испытывала такого желания. Но после этой песни она как бы невзначай спросила:
— А ты знаешь, Ормиздухт, кто осадил нашу крепость?
— Не знаю, — ответила девушка.
— А если бы враг сказал: «Выдайте мне Ормиздухт — и я уйду и оставлю вас в покое»? Ты бы согласилась?
— Согласилась бы.
— Но почему? И зачем?
— Чтобы не погибло столько людей, чтобы был хлеб, и люди не голодали, чтобы тебе не пришлось столько мучаться — вот зачем!
— Значит, ты поступила бы так же, как та девушка из песни?
— Нет, не так. Она была бессердечна, она требовала жертв для своей красоты, и чем больше было жертв, тем больше радости доставляла ей эта жестокость. Она воздвигала свой замок из трупов и черепов юношей, искавших ее любви. Я бы так не поступила, я не позволила бы, чтобы пролилась хоть капля крови, я сразу же вышла бы навстречу врагу, подставила грудь под стрелы и сказала: «Вот я! Если война из-за меня, пусть она прекратится». Я пожертвовала бы собой, но спасла бы крепость.