Ормиздухт говорила с неподдельной искренностью. Готовность к самопожертвованию родилась в ней не из отвлеченного человеколюбия; она выросла из условий, в которых царевна воспитывалась с младенчества. Старухи-няньки наполнили ее ум сотнями героических историй и сказок, которыми столь богаты устные предания персидского народа. Они-то и вдохнули в нее своеобразный героический дух и зажгли ее воображение идеей самопожертвования.
При этих, полных воодушевления словах девушки, царица горестно заметила:
— И все же, дорогая Ормиздухт, все это уже случилось, несмотря на твои добрые намерения. Девушка побледнела:
— Что... что случилось? — спросила она растерянно.
— Эти жертвы... кровь... гибель людей.
— Из-за меня?
— Из-за тебя.
Ормиздухт едва не лишилась чувств. Царица обняла ее и прижала к груди.
— Успокойся, дорогое дитя, в бедствиях, которые обрушились на нас из-за тебя, сама ты не повинна. Они совершились без твоего ведома и не по твоему желанию. Выслушай меня, я расскажу тебе печальную правду.
Царица открыла девушке положение дел: она в плену и содержится в этой крепости как заложница. Объяснила, что крепость осаждает Меружан Арцруни, и осаждает для того, чтобы освободить царевну. Объяснила и то, что Ормиздухт — невеста Меружана и в дальнейшем ей суждено стать его женой. Объяснила, какими политическими соображениями вызван этот необычный брак. Рассказала, каковы нынешние отношения между царем Шапухом, братом Ормиздухт, и армянами, каковы цели войны, которую он ведет, рассказала, что он намеревается уничтожить в Армении христианскую веру и самостоятельную государственность и сделать эту страну персидской провинцией. Коротко изложив все это, царица закончила свой рассказ так:
— И вот этот-то замысел твоего брата, дорогая Ормиздухт, то есть уничтожение армянской религии и самостоятельного армянского государства, он поручил осуществить Меружану Арцруни и как высшую награду обещал тебя ему в жены.
— Этого никогда не будет! — ответила девушка, и в ее огромных глазах вспыхнуло пламя гнева. — Я не стану женой такого злодея!
— Отчего же, дорогая Ормиздухт? Если Меружану удастся уничтожить независимость армянского государства, он сам станет армянским царем. А ты станешь царицей Армении.
Царевна рассмеялась.
— Вместо тебя? — воскликнула она, продолжая смеяться. — Выходит, я должна отобрать у тебя корону? Хорошо же отплатила бы я за все благодеяния, которые ты мне оказала!.. Впрочем, армяне, я думаю, не таковы, чтобы просто взять и отдать нам корону армянских царей...
Зловещий посланец тьмы, притаившийся у дверей, весь обратился в слух.
— Но ты же сама сказала: если бы тебе стало известно, что война и кровопролитие — из-за тебя, ты сама бросилась бы в объятия врага, — заметила царица. — Так вот, теперь ты знаешь, что Меружан осадил крепость именно из-за тебя.
— Да, я сама бросилась бы в объятия врага, но — в начале войны, пока еще не пролилась кровь, если бы я знала, что на этом все кончится. А теперь уже слишком поздно... все эти ужасные бедствия уже произошли, и мы оказались на груде трупов.
Царица снова обняла ее и прижала к своей бурно вздымавшейся груди. Она завела весь этот разговор вовсе не затем, чтобы убедить царевну исполнить мечты Меружана; она лишь хотела еще раз убедиться в прекрасных качествах ее души, столь утешавших царицу в ее горестях.
— Если Меружан хочет именно этого, — продолжала тем временем Ормиздухт, — то я могу лишь ненавидеть его. Да будут свидетелями все добрые и злые боги: отныне я буду ненавидеть его вечно! Мне все равно, что брат обещал отдать меня в жены этому человеку! Я лучше убью себя, но не стану женой такого негодяя!
— Но почему?
— Будь он хорошим человеком, он не причинил бы столько зла своей родине, своему царю и тебе, дорогая матушка.
— Но он любит тебя и совершил все это из любви к тебе. Он хочет, чтобы ты любой ценой стала царицей Армении, а он армянским царем...
Эти слова оказали на царевну удивительное действие: она вскочила и бросилась в объятия царицы, осыпая ее горячими поцелуями:
— Ты лучше скажи, матушка, куда делся Мушег? Куда он уехал? Ах, какой он хороший... как он благороден... как добр! Когда меня везли сюда, по дороге мне так хотелось поговорить с ним... но он не заговорил со мной ни разу.
Она спрашивала о спарапете.
— Скажи, дорогая матушка, куда он уехал?
— В Византию, — ответила царица, с трудом высвободившись из пылких объятий Ормиздухт.
— Он скоро вернется?
— Я жду его с минуты на минуту.
— Ах, как я буду рада увидеть его еще раз!
В юном сердце царевны тлела скрытая искра, которая неожиданно вспыхнула ярким пламенем. Царица поняла, в чем дело, и с улыбкой спросила:
— Уж не любила ли ты его в то время, Ормиздухт? Скажи по совести: любила?
— А я и не скрываю — любила... и теперь люблю... и хотела бы стать его женой.... ах, как я была бы рада, как счастлива! Когда он так великодушно возвратил гарем моего брата в Тизбон, я сразу поняла, что среди всех мужчин мира нет равного ему... и тогда-то я и отдала ему свое сердце.
Посланец зла, подслушивавший у дверей, при этих словах передернулся, но остался на своем месте и продолжал подглядывать в щелку за собеседницами. Царевна тем временем спросила:
— А зачем спарапет поехал в Византию?
— Поехал, чтобы привезти моего сына.
— Значит, он приедет вместе с твоим сыном и освободит нас от этого злого Меружана?
— Очень надеюсь.
Царевна возликовала и теперь уже сама наполнила золотые кубки и протянула один царице, а другой осушила до дна сама. Вино и вспыхнувшая страсть, соединившись воедино, повергли ее в восторженное возбуждение: Ормиздухт то и дело принималась заново поверять царице свои мечты и планы, которые сводились все к тому же: что она сделает, когда спарапет вернется, как откроет ему свои чувства и как они вместе накажут «этого злого Меружана». Царица слушала с добродушной улыбкой.
Пылкие восторги царевны поглотили все внимание царицы, и она даже не заметила, что большая часть ночи уже позади. Но возбуждение юной персиянки стало мало-помалу ослабевать, как затихают отголоски отзвучавшей мелодии. Ее одолевала дрема, и вместе с вином они подернули взор царевны томной поволокой, которая придала особое очарование ее дивной красоте. Прелестная головка все чаще клонилась на грудь, речи становились все сбивчивее и невнятнее. Наконец царица за руку отвела ее в опочивальню и уложила в постель, а сама села рядом и сидела, пока девушка совсем не уснула. Но и во сне ее коралловые губы продолжали шептать: «Ах, как он благороден... как я люблю его...»
Когда царевна уснула, царица перешла в соседний покой. И этой ночью, как часто теперь случалось, сон бежал от ее очей. Какое-то время она молча ходила из угла в угол, потом подошла к окну и устремила взгляд в непроглядную, дышащую смертью тьму. Ничего не было видно и ничего не было слышно, все спало в тяжелом, мертвенном оцепенении. И лишь в небесах можно было заметить какие-то проблески жизни: на темном небосводе горели яркие звезды. Пристальный взор царицы обратился к этим мириадам серебристых огоньков, и она долго не отрывала от них взгляда. Что надеялась увидеть там несчастная женщина, она вряд ли знала и сама, но все же не сводила с них глаз. Вот прочертив небосвод сверкающей дугой, мелькнула яркая искорка. Скатилась звезда... еще чья-то жизнь угасла.
Царица отошла от окна, подошла к тахте и села. Унылый свет падал на прекрасное лицо, озаряя печальные черты. Как изменилось это озабоченное лицо, как оно побледнело... Не было уже ни прежней надменной гордыни, ни неумолимой твердости; на нем читалась лишь кроткая покорность судьбе, подтверждавшая, что сердце ее смирилось. Казалось, она свыклась и с горькими обстоятельствами и с жестокостью ожидавшей ее безотрадной участи. Каких только душевных мук не претерпела эта исстрадавшаяся женщина за последние дни, свидетельницей каких только ужасов не пришлось ей стать... Любая другая на ее месте оказалась бы сломленной, пала бы под ударами судьбы. Она же сохранила силу духа, которую еще более поддерживала ее горячая вера в безграничную милость провидения.