Но судьба пощадила уже лежавшего на смертном одре больного и сохранила его, дабы он смог совершить тот подвиг, который в дальнейшем не раз служил для многих вдохновляющим примером. Едва поборов болезнь и немного восстановив подорванные силы, Самвел сразу же покинул монастырь и поспешил навстречу своей цели. К этому времени он уже знал все, ему рассказали и о том, что произошло в Армении, пока он болел, и как обстоят дела сейчас. Узнав обо всем, Самвел наметил себе твердый план действий. Не теряя времени, он отправился в Адамакерт, столицу Васпуракана, и повидался с его правительницей княгиней Арцруни, матерью Меружана. Оттуда поехал в Рштуник и встретился с князем Гарегином Рштуни. Потом побывал в Мокском и Сасун-ском княжествах и переговорил с их правителями. Для чего были все эти встречи, мы узнаем позднее. Самвел не заехал в Тарон, родовое владение Мамиконянов, чтобы избежать встречи с матерью. Сделав все, что наметил, он отправился прямо в Айрарат, надеясь найти там и отца, и Меружана. С ним были старый Ар-бак, любимый его дядька, и юный Артавазд, его родственник. С ним были и верные слуги. Не раз ему случалось проезжать по скорбным пепелищам, которые оставили после себя отец и дядя, не раз случалось сталкиваться с последствиями злодеяний, совершенных этими людьми. Но когда Самвел достиг Араратской долины и увидел, что с нею стало, раны его сердца умножились многократно. И чем горше было все происшедшее, тем беспово-ротнее становился давно уже зревший замысел. Он сожалел лишь о том, что теперь слишком поздно, что выношенное им решение не может ни исцелить, ни искупить всего неизмеримого ущерба, уже причиненного родине. Именно это сознание и породило муки раскаяния, столь безжалостно терзавшие его ранимую душу.
Заходящее солнце еще не скрылось за горизонтом, когда всадники домчались до Нахичевана. Этот, расположенный на высоком красивом холме, оживленный, кипевший весельем город Гохтанской земли, ныне представлял собою лишь скорбную груду развалин; пройдя сквозь пламя пожаров, они почернели, обуглились и являли собою на редкость мрачное зрелище. Огонь истребил все строения, вражеский меч истребил всех жителей. Уцелевшие нахичеванцы были взяты в плен.
К западу от города, на обширной возвышенности, простиравшейся до самого берега Аракса, расположились основные силы персов. Самвел покинул обезлюдевший город и направился со своими всадниками к персидскому стану. Среди множества шатров, заполнивших весь лагерь, сразу выделялись два шатра, стоявших друг против друга на утрамбованных земляных насыпях. Один был голубой, и над ним развевалось знамя с крылатым драконом, другой — пурпурный, и на его знамени был орел. Самвел направился в сторону этого шатра.
Подъезжая к персидскому стану, Самвел приказал трубить в трубу. Из персидского стана ответили таким же сигналом. Вскоре навстречу им выехал персидский военачальник с группой вооруженных всадников.
— Я сын Вагана Мамиконяна, — сказал Самвел. — Проведите меня к отцу.
Его направили к пурпурному шатру. И пока они ехали, сер-дце у Самвела рвалось на части. Он проезжал через стан того самого войска, которое за каких-нибудь несколько недель обратило в груды развалин самую богатую и живописную часть армянской земли, Он проезжал мимо несчастных пленников, которые еще совсем недавно были радостными и свободными жителями этих мест. Смертельно мучительны были те несколько минут, пока Самвел подъехал к отцовскому шатру. Как он встретится с отцом, как он будет смотреть ему в глаза? Эти вопросы ужасали Самвела еще больше, чем печальные картины, которые он видел вокруг. Собрав все свое мужество, он соскочил с коня и вбежал в шатер. Его люди остались у входа.
— Самвел!., дорогой Самвел... — растерянно воскликнул потрясенный отец и прижал сына к своей груди.
Они долго не разнимали объятий. Отец не верил своим глазам. Неожиданное появление сына привело его в такой восторг, что он то всхлипывал, как ребенок, то бросался целовать сына, и от избытка нахлынувших чувств не находил слов, чтобы выразить свою радость.
Он взял любимого сына за руку и посадил на роскошную тахту рядом с собой. Ваган не видел сына со дня отъезда в Тизбон. С тех пор прошли годы. Сын вырос, возмужал, стал настоящим мужчиной, да к тому же еще и красивым. Отец смотрел и не мог насмотреться.
— Самвел... дорогой мой... — без конца повторял он, снова и снова обнимая Самвела и покрывая поцелуями его бледное лицо.
Самвел все еще находился во власти противоречивых чувств, и буря страстей повергла его в лихорадочное возбуждение. Отец приписал это волнению и все не выпускал дрожащей руки сына, все любовался им с умилением и восторгом. Его душу переполняло блаженство, и он почитал себя счастливейшим из смертных: ведь сын у него такой красавец.
— Ах, если бы ты хоть раз попался на глаза царю царей! — мечтал он вслух. — С таким лицом, с такой фигурой, с такой осанкой... — да он тут же поставит тебя во главе всей армянской конницы!
Эти слова были так неожиданны, что Самвел сразу очнулся и решил не отступать от намеченной роли, чтобы не выдать себя.
— Мне пока слишком рано занимать такие высокие посты, дорогой отец, — ответил он с принужденной улыбкой.
— Ты чересчур скромен, Самвел. Но взгляни на себя глазами отца — и это не покажется тебе преждевременным. Стоит тебе хоть раз появиться при дворе, и ты покоришь всех; стоит тебе хоть раз принять участие в конных ристаниях на главной площади Тизбона, а царю Шапуху кинуть на тебя хоть один взгляд из высоких окон своего дворца — и самые смелые упования твоего отца тут же сбудутся!
— Откуда тебе известно, дорогой отец, что я силен в конных ристаниях?
— Твоя мама писала мне, дорогой Самвел, часто писала. Писала и про твои успехи в стрельбе из лука, в военном деле, радовала тоскующее в разлуке отцовское сердце. На чужбине меня утешала мысль, что я — отец достойного сына. Однако я совсем потерял голову от радости! Даже забыл спросить, с кем ты приехал.
Самвел рассказал, кто его спутники. Отец распорядился разместить их в подобающих шатрах.
Потом он опять вернулся к беседе с сыном: расспрашивал о матери, о сестрах и братьях, спросил, готовится ли жена к приему гостей, и с особым интересом выяснил, как в Тароне смотрят на «положение дел», как настроены горожане и так далее.
Самвел отвечал на расспросы уклончиво и неопределенно, и его ответы не до конца удовлетворили любопытство князя-отца.
— Мать не послала с тобой письма? — спросил он.
— Как же, — Самвел вынул из-за пазухи письмо матери и передал отцу.
Отец взглянул на дату на письме и не мог скрыть удивления.
— Письмо написано давно, дорогой отец, — сказал Самвел и начал рассказывать о своих злоключениях, о своей тяжелой болезни, о том, как долго он пролежал в монастыре и так далее. Он только скрыл от отца, что после выздоровления кое-куда съездил и кое с кем повидался.
— Это очень неразумно, Самвел, — огорчился отец, — Столько времени ты пролежал в каком-то заброшенном монастыре и не дал знать ни мне, ни матери!
— Я пытался... но мои люди не могли добраться до вас. Сам знаешь, какое теперь беспокойное время. Головы слетают с плеч, как листья с дерева...
Самвел и в самом деле пробовал сообщить о своей болезни, но не отцу и не матери, а друзьям, которые тогда находились в крепости Артагерс, осажденной войсками отца и Меружана. Его люди не сумели проникнуть и крепость и поэтому о приключившемся с ним несчастье никто не знал. Отца очень огорчили испытания выпавшие на долю сына Он обнял Самвела и воскликнул:
— Господь во второй раз подарил мне тебя, мой бесценный Самвел. Хвала и слава его милосердию!
Хотя письмо было написано очень давно, для князя в нем многое могло представить интерес, и он сразу же углубился в чтение, а сыну посоветовал пройти в соседнее помещение и смыть с себя дорожную пыль. Толпа роскошно одетых слуг готова была служить ему. Все они были персы и не знали Самвела. Его отец не держал теперь армянских слуг, да никто из армян и не стал бы у него служить. Самвел оставил отца одного, а сам прошел туда, куда ему указали. Там было приготовлено все нужное для умывания.