Шатер был велик, снабжен всеми возможными удобствами и напоминал скорее передвижной дворец. Искусные руки лучших мастеров того времени придали ему красоту и великолепие. Снаружи, как и подобает жилищу самых высокопоставленных особ, он был обтянут пурпурной тканью, изнутри подбит бледно-лиловой. Шатер был разделен на несколько самостоятельных отделений, предназначенных для разных надобностей и имевших отдельные входы. Вместо дверей висели шелковые занавеси с бахромой по низу. Они держались на толстых шнурах с золотыми кистями.
Все строение, носившее отпечаток персидского пристрастия к роскоши, держалось на вызолоченных деревянных столбах, расписанных тончайшим цветочным орнаментом. Десять мулов с трудом перевозили его в разобранном виде. Снова собрать и установить шатер едва удавалось за целый день. Поэтому его всегда отправляли на следующую стоянку на день раньше, чтобы было время собрать.
Шатер князя Мамиконяна стоял на довольно высокой земляной насыпи, которая должна была ограждать это временное жилище от бурных ливневых потоков, столь частых весною. С возвышения виден был весь стан; он простирался очень далеко, до самых берегов Аракса и занимал большую часть обширного зеленого плоскогорья. В вечерних сумерках едва можно было разглядеть на другом конце лагеря шатер видного персидского полководца Карена: над куполообразным верхом этого шатра развевались персидские стяги. А прямо напротив шатра князя Мамиконяна стоял голубой шатер Меружана с крылатым драконом на знамени.
Когда Самвел умылся, переоделся и снова вернулся к отцу, тот еще не кончил читать письмо. Чтобы не мешать, Самвел молча сел поодаль и стал наблюдать за ним. Мрачное лицо князя-отца не сулило ничего утешительного. Письмо, которое он читал, скорее напоминало подробный отчет. Проницательная и осмотрительная мать Самвела сообщала мужу о положении дел в Тароне.
Кончив читать, князь-отец погрузился в глубокую задумчивость. Жена предостерегала его, между прочим, чтобы он «не слишком доверял Самвелу». Намек жены показался ему чрезвычайно странным. Как знатный вельможа, привыкший к повиновению, и тем более как отец, он и помыслить не мог, что сын смеет иметь собственную волю и собственные желания. Он все еще смотрел на Самвела как на вчерашнего ребенка и не замечал, что тот вырос, повзрослел, и у него появился свои взгляд на вещи. Привычка самовластно распоряжаться подданными распространялась у князя и на сына, и он не чувствовал себя сколько-нибудь ответственным перед ним за свои поступки. Он полагал, что все, приятное ему, несомненно, должно быть приятно и сыну, был убежден, что все, что он делает или только еще намеревается сделать, должно быть так же приемлемо для сына, как и для него самого, ибо это исходит от отца, Ему была совершенно чужда мысль, что сын способен или имеет право судить поступки отца. А раз так, то почему же не доверять Самвелу?
Он смотрел на трагическую сторону всего происходящего со своей узкой точки зрения: да, конечно, разрушены города, сожжены цветущие села, их многочисленные жители оказались в плену, поля и долины родной страны залиты кровью — но ведь все это зло совершено не из любви к злодействам, а во имя ясных, совершенно определенных, продуманных политических целей, которые сулят блистательные последствия. И если он, отец, достигнет этих желанных результатов, то для кого же, если не для сына, кто станет пользоваться плодами этих замыслов, если не сын? Так думал отец, так думал честолюбивый князь, и потому ему казалось более чем странным предупреждение жены «не слишком доверять Самвелу». Отчего же не доверять? Неужели Самвел еще не дозрел до понимания благих намерений отца, которые, в конце концов, ставят своей целью именно его счастье?
Но сын думал иначе: славу, добытую ценою гибели родной страны, он считал изменой родине. Он не читал письма матери, но догадывался о его содержании, и ему было понятно волнение отца, когда тот кончил читать, волнение, которое он тщательно, но тщетно пытался утаить от сына. Но надо было подлаживаться к отцу, надо было хоть на время скрыть свои мысли и чувства, хотя это и было очень нелегко.
Вечерние сумерки совсем опустились на землю, когда в шатре князя Мамиконяна зажгли светильники. Стали загораться огни и в других шатрах. Это еще более усугубило мрачность Самвела. Он предпочел бы, чтобы света не было вообще, чтобы все вокруг навсегда погрузилось во мрак, чтобы он скрыл от глаз эти ненавистные полчища, самый вид которых был ему невыносимо тягостен. Все вокруг было уже окутано тьмой, всюду царила глубокая, могильная тишина, и только персидский стан дыша л в вечернем безмолвии, как огромное смертоносное чудовище. Было время ужина. Раскинувшись, словно отдыхающий дракон, войско готовилось подкрепиться, чтобы с новыми силами сеять смерть и ужас. Простые воины сидели под открытым небом вокруг костров и сами готовили себе еду. От походных кухонь военачальников доносилось соблазнительное благоухание изысканных яств.
Только во время ужина князь Мамиконян распорядился позвать прибывших с Самвелом Арбака и юного Артавазда, тоже Мамиконяна по рождению. Когда они вошли, живой и непосредственный юноша бросился к князю и радостно его обнял. Арбак остался стоять в стороне.
— Ты ведь, наверно, не ждал, что я приеду с Самвелом, — говорил Артавазд, все еще обнимая князя и ласкаясь к нему. — А я, видишь, взял и приехал!
— Ты у нас с пеленок самый храбрый, — ответил князь и усадил его рядом с собой. — А теперь вон какой стал красивый и взрослый. Конечно, теперь ты храбрец хоть куда.
Эти слова подстегнули юношеское честолюбие Артавазда. Он спросил:
— А в этом войске есть юноши моих лет?
— Есть. А зачем тебе?
— Я ведь затем и приехал, чтобы помериться с ними силами, показать, насколько армянские юноши превосходят персов.
— Этим ты займешься в Тизбоне, дорогой Артавазд, с молодыми придворными царя Шапуха.
— А ты возьмешь меня в Тизбон?
— Конечно, возьму.
Артавазд пришел в полный восторг.
Бойкий, полный жизни юноша овладел вниманием князя, и тот не сразу заметил, что Арбак все это время стоял на ногах.
— Садись, Арбак, что же ты стоишь? — сказал он.
Старик пробормотал что-то и сел. Он был пестуном Мамиконянов с очень давних пор, и на его руках вырос не только Самвел, но и его отец.
— Как поживаешь, Арбак? —с улыбкой спросил князь. — Другие меняются, а ты все такой же, что и годы назад, когда мы виделись в последний раз. Ни стареешь, ни молодеешь.
— Внешность обманчива, князь и господин мой, — отозвался старик со своим обычным прямодушием. — И одному только Богу известно, что под ней. В волосах у меня седины и впрямь немного, но в душе уже нет прежнего огня... все вымерло.
— Отчего же, Арбак? Что тебя так печалит?
— Многое, князь и господин мой. Мир изменился, все перевернулось. .. от этого и сердце переворачивается. Где они, добрые старые времена? Ушли, пролетели и никогда не вернутся.
Князь понял, о чем скорбит добрый старик и, опасаясь, как бы он не принялся изливать свои чувства, поспешил прервать разговор, тем более, что вошли слуги и начали накрывать к ужину.
Роскошный ужин, творение расточительно-щедрой персидской кухни, приковал к себе всеобщее внимание. Даже старый
Арбак, непривычный к таким блюдам, ел охотно и с удовольствием. В больших серебряных кувшинах стояли горячительные и прохладительные напитки. Богато одетые слуги подносили в золотых кубках тонкие вина, а сотрапезники отдавали должное кушаньям и запивали их вином. Ел и грустный Самвел.
— Ну, как тебе правятся эти яства? — спросил отец.
— Право, не знаю, — без всякого выражения отозвался Самвел. — Я ем, потому что давно не ел ничего горячего.
— Но почему?..
За Самвела ответил юный Артавазд:
— Да потому что куда бы ни попадали мы по пути, в город ли, в деревню ли, везде одно и то же: людей нет, дома сожжены, все разорено. Где же было взять еду?
Князь не нашелся, что сказать. Ответ юноши был горше всяких укоров.
Весь ужин Самвел упорно молчал. Поел совсем немного и сел в стороне. Отец часто обращался к нему, пробовал занять разговором, спрашивал, почему он так печален, и всякий раз слышал в ответ одно и то же: очень устал, не спал много ночей, хотелось бы отдохнуть и тому подобное.