Он любил своего сына, любил со всем пылом отцовского сердца. Но даже эта любовь была столь же себялюбива, сколь и мечты о будущности Самвела. На сына он смотрел не как на свободную личность со свободной волей, а как на удачное средство, с помощью которого собирался прославиться сам. Если бы его сын достиг высших должностей при дворе царя царей, если бы он блистал среди высшей знати — этот блеск принадлежал бы ему: сын-то ведь его. Когда во время конных ристаний конь одерживает победу, гордится хозяин, а не конь. Именно с такой эгоистической точки зрения смотрел князь и на сына. Такой взгляд сложился у него по традиции, унаследованной от знатных предков. Был же он в свое время покорным орудием в руках отца — значит, и сын должен служить ему тем же.
Сопротивление сына лишило бы отца всего того блаженства, которое он уже предвкушал в будущем. Вот почему князь был крайне осторожен, старался не вызвать возражений сына, всячески избегал препирательств и выжидал, пока обстоятельства сами собою рассеют или подтвердят сомнения.
Последнее замечание Самвела о Меружане было очень резким, но отец сделал вид, будто ничего не заметил, и обратился к сыну:
— Тебе следует повидаться с дядей, Самвел, передать привет от матери. Он будет очень рад тебя видеть, он тебя так любит. Утром несколько раз присылал справиться о твоем здоровье. Ты еще спал.
— Так он знает, что я приехал?
— Знает. И просил нас сегодня к себе на обед. Там будут и видные персидские военачальники. Тебе надо со всеми познакомиться.
Тем временем вдали снова проехал Меружан.
— Я бы пошел к дяде прямо сейчас, — сказал Самвел, — но он, похоже, очень занят.
— Да, он выехал осмотреть войско... и должен сделать кое-какие распоряжения: мы скоро снимаемся со стоянки.
— А меня Меружан не пригласил? — вмешался Артавазд.
— Пригласил, милый, как же можно без тебя, — сказал князь.— Ты будешь на обеде, и Арбак. Все вместе и пойдем.
— Не стану я есть его хлеб! — отрезал упрямый старик и отвернулся.
Князь расхохотался.
Самвел заметил, что их присутствие мешает отцу: было начало дня, и в шатер то и дело входили люди, спрашивали распоряжений но разным делам, и князь, будучи высокопоставленным сановником, должен был отдавать приказы и распоряжения. Поэтому после завтрака он сразу же поднялся и хотел было выйти из шатра.
— Тебе надоест до самого обеда сидеть в шатре, — сказал князь-отец — Если хочешь, велю оседлать коней, поезжайте на прогулку вдоль берегов Аракса. Сейчас не жарко, и места там живописные.
— Спасибо, дорогой отец, — сказал Самвел. — Я еще не совсем стряхнул с себя дорожную усталость, пойду отдохну немного.
Вернувшись в свой шатер, Самвел бросился на тахту и склонил отяжелевшую голову на подушки. Его бледное лицо было обращено в сторону ужасного стана, и грустные глаза не отрывались от него. Он еще не забыл — да и можно ли это забыть! — с каким одобрением описывал отец преступления Меружана, соучастником которых был и сам. А преступления эти были налицо, прямо перед глазами. Сколько Самвел ни думал, он не мог найти никаких оправданий ни отцу, ни дяде; оба были в его глазах преступниками, достойными только смерти. Но он любил обоих! Он готов был пожертвовать и жизнью и всем самым дорогим для себя, лишь бы эти два родных ему человека сошли с пути зла и встали на правильный путь. Но если они станут упорствовать в своих заблуждениях? Именно эта мысль так волновала его растревоженную душу, именно она так терзала его сердце. Сын думал об отце то же самое, что отец о сыне. Оба считали друг друга погибшими, оба считали друг друга заблудшими. Отец искал подходящего случая объясниться с сыном и высказать ему свои горячие желания. Сын тоже искал подходящей минуты, чтобы поговорить с отцом и излить ему свои горести. И он спешил сделать это, пока войско не снялось с места и не двинулось в Персию. Если он запоздает с исполнением своих намерений и они перейдут Араке — все надежды рухнут...
Рядом сидел Арбак и молча смотрел на своего питомца. Бедный старик! Ему были понятны тяжкое горе несчастного юноши, тяжкие раны его разбитого сердца, но где же найти слова, чтобы утешить его?
Тем временем юный Артавазд стоял у шатра и не знал, чем заняться. Беспокойный, живой и нетерпеливый, полный неуемного любопытства юности, он готов был мгновенно, как птица или как молния, облететь весь стан, все разглядеть, все разузнать... но такое любопытство многим могло показаться неприличным и даже подозрительным, и это удерживало его.
Он все еще стоял у шатра, но и оттуда видел много интересного. Однако в этом стане не было обычной веселой, радостной суеты, которая царит вокруг военного лагеря, когда его внутреннее оживление сливается с радостью окружающего населения. Тогда женщины и юные девушки из окрестных сел доверчиво и свободно несут туда на продажу лучшие плоды своих садов, поселянин — лучшие дары своих нив и стад, а горожанин раскладывает разнообразные изделия ремесел, и стан превращается в шумную и многолюдную ярмарку. Собирается послушать военную музыку любопытная толпа. Ничего подобного на сей раз не было. Персидское войско, словно губительное и тлетворное чудовище, все вокруг себя обращало в пустыню и само жило в глухой пустоте. Никто не приближался к нему, все бежали прочь. Оно жило за счет бесчисленных грабежей, которые алчно совершало вокруг себя, оно обогащалось за счет несметной добычи, которую захватывало в обращенных в руины городах.
Но подобные размышления не занимали юного Артавазда. Его внимание привлекло другое зрелище.
Зловещие груды человеческих голов перед шатром Меружана уже исчезли. Их переложили в большие мешки и нагрузили на целый караван верблюдов. Но теперь вместо них сооружали какую-то новую пирамиду. Работа кипела; какие-то непонятные бурые предметы, похожие на большие кирпичи, поспешно укладывали друг на друга. Странная груда росла и приобретала все более мрачный облик. Вместо подпорок вперемешку с бурыми брусками укладывали хворост, щепки и поленья. Когда все было готово, сооружение приняло вид огромного костра.
Оно привлекло внимание и Самвела. Он приподнялся и сел. Но сколько ни вглядывался, понять, в чем там дело, так и не смог. Даже старый Арбак был не меньше остальных заинтересован странным зрелищем.
— Опять, небось, какая-нибудь дьявольская подлость... — покрутил он головой и приложил руку козырьком ко лбу, чтобы солнце не било в глаза и не мешало смотреть.
Вскоре персы привели толпу закованных в цепи пленников в черных одеяниях и расставили вокруг костра. Их было несколько сот человек — епископов, ученых монахов и других священнослужителей. Понурив головы, с глубокой скорбью глядели они на таинственный костер: ведь там вот-вот должно было обратиться в пепел то, что питало их дух, их душу.
Там же стоял и человек, с которым мы уже знакомы: в длинном, нелепом одеянии, с мрачным, изрытым оспой лицом и толстыми бурыми губами, всегда готовыми изрыгать проклятия и поношение на любую святыню. Он с ожесточением поглядывал то на пленных священнослужителей, то на костер. Это был Айр-Мардпет, зловещий Дхак, тот самый, который недавно тайно пробрался в крепость Артагерс и предал персам царицу Армении.
Вдали, в своем царском облачении показался Меружан верхом на белом коне. Когда он подъехал, костер подожгли. Клубами повалил густой едкий дым, удушливо запахло горелым, к небу взметнулись языки зеленоватого пламени. Огню приносилась ужасная жертва всесожжения: в жертву приносили веру и религию...
В это время в шатер вошел отец Самвела. Сын почтительно поднялся ему навстречу.
— Что это жгут? — взволнованно спросил он.
— Пергаменты, — небрежно ответил отец, сохранявший полную невозмутимость. — Может, пойдешь взглянешь? Я зашел за тобой. Пойдем, это очень интересно.
— Нет, мне и отсюда хорошо видно, — отказался опечаленный юноша.
— А оттуда пойдем к Меружану. Я ведь говорил, мы званы к нему на обед.
— Я помню, но еще слишком рано. И Меружан занят этим костром... Пусть делает свое дело, я подойду позднее. Откровенно говоря, я не могу смотреть на огонь...