— Особенно когда горит пергамент... — добавил старик Арбак и многозначительно покачал головой.
Отец насторожился при ответе сына и особенно при едком намеке старика и не стал настаивать, а пошел к костру один. Юный Артавазд, все еще стоявший возле шатра, бросился вдогонку:
— Я пойду, можно? Я не боюсь огня... я даже люблю огонь.
Самвел и старый Арбак остались наедине.
— Видишь, Арбак, — теперь жгут пергаменты, — повернулся юноша к своему воспитателю. — Жгут священные Божьи заповеди из наших разоренных храмов. Предают огню наши книги, всю нашу письменность — чтобы сделать из нас персов... И мой отец идет полюбоваться, идет поразвлечься зрелищем этого злодеяния!..
И правда, весь огромный костер целиком состоял из церковных книг. Они были захвачены в тех самых церквах и монастырях, которые разрушил и потом поджег Меружан, и руины которых еще дымились. Во исполнение пожеланий персидского царя Меружан уничтожил христианские храмы, чтобы на их месте и вместо них соорудить капища. Во исполнение пожеланий персидского царя он теперь уничтожал христианские книги, чтобы вместо них дать армянам персидские книги, чтобы они читали по-персидски, молились по-персидски и выражали любые свои чувства на персидском языке.
Самвел знал все эти заранее разработанные подлые планы, а теперь и своими глазами увидел те беспощадные действия, которые должны были облегчить осуществление коварных замыслов персидского царя. Духовенство угоняли в плен, чтобы оставить церковь без служителей и паству без пастырей, чтобы легче было держать христиан под пятой. Сжигали запечатленные в книгах заповеди христианской религии, чтобы уничтожить саму религию. Больше терпеть Самвел уже не мог. Он сказал верному Арбаку:
— Арбак, что собираемся делать — надо делать сейчас же... Время дорого. Опусти занавеси и оставь меня одного. Кто бы ни спрашивал, скажи: спит, голова у него болит. А через час пошлешь ко мне Малхаса.
Старик, сидевший с озабоченным и унылым лицом, сразу же встал, опустил занавеси и вышел. Некоторое время Самвел сидел, охваченный колебаниями. Его мягкая и нежная душа, его доброе сердце восставали против холодных доводов рассудка. Он не раз пододвигал к себе пергамент, собираясь писать, и снова отодвигал его. Обхватив руками горевшую в лихорадочном жару голову, он хотел как-то собраться с мыслями, разогнать тот кромешный, тот необъяснимый мрак, который вдруг окутал разум... Самвел встал и слегка отодвинул занавес, чтобы стало посветлее. Сел, снова взял пергамент и перо и начал медленно писать. Он писал, обдумывая каждое слово. От точности изложения зависело, удастся ли осуществить тот замысел, который он вынашивал уже давно. Один неверный шаг мог погубить все. Замысел был столь же велик, сколь и опасен. И только осуществив его, Самвел мог и успокоить свою совесть и спасти свою родину... Он закончил одно письмо и сразу же принялся за второе.
Когда вошел Малхас, оба письма были готовы. Самвел обратился к нему с вопросом:
— Тебе знакомы дороги на правом берегу Аракса?
— Знакомы. — ответил всегда готовый к услугам гонец. — Но там несколько дорог. О которой спрашивает мой господин?
— О той, что идет прямо вдоль берега до самой Астхапат-ской переправы.
— Знаю. Самая плохая дорога. И самая опасная. Она то спускается к самому берегу, то петляет по склонам утесов, а то забирается в узкие ущелья и никогда не удаляется от реки.
— Именно о ней я и говорю. Вот тебе письма. Сначала пойдешь в сторону Ернджака. Потом пойдешь по течению речки Ериджак, пока не дойдешь до узкого ущелья возле Джугинского моста. Перейдешь Араке по этому мосту. Потом пойдешь по той самой дороге, о которой мы говорили, до самого монастыря Предтечи, а оттуда уже недалеко до Аст-хапатской переправы. Там моста нет, переправляются на связанных бурдюках.
Малхас принял письма без тени колебания, спросил только:
— Господин мой прикажет отправиться прямо сейчас?
— Нет, дождись темноты. Выйдешь из стана только когда совсем стемнеет — и чтоб ни одна живая душа не заметила!
— Сам сатана ничего не заметит, — уверенно пообещал гонец. — Только куда отнести эти письма? И кому?
— Неподалеку от монастыря Предтечи, у подножия горы Махарат, на скале сидит монах. Одно письмо отдашь ему.
— Которое? Твой покорный слуга грамоте не разумеет.
— Которое перевязано красным шнуром.
— А если монаха на скале не будет?
— Будет. Он сидит там, словно дух скорби, на пепелище своего великолепного монастыря, который Меружан сравнял с землей, и безутешно оплакивает свою утрату.
— А что делать дальше твоему покорному слуге?
— Потом от развалин монастыря пойдешь дальше, в сторону города Храм. Иди по дороге, пока не встретишь крытый паланкин, весь словно погребальные носилки, обитый черной тканью. Паланкин сопровождают вооруженные горцы. Второе письмо — с зеленым шнуром — вручишь тому, кто сидит в паланкине.
— Твоему слуге следует знать, кто это?
— Никто этого не знает, кроме вооруженной охраны, а она держит это в глубокой тайне. Тебе тоже нет особой надобности знать, кто это лицо.
— Что должен делать твой слуга, вручив письмо?
— Пойдешь дальше, пока не встретишь князя Гарегина Рштуни и его вооруженных горцев. Передашь ему от меня всего одно слово: «Поспеши».
— А если он станет расспрашивать?
— Расскажи все, что знаешь. Думаю, тебе уже известно о персидском войске все, что нужно.
— Твой покорный слуга знает все: сколько всего воинов, сколько конных, сколько пеших, сколько полков и кто стоит во главе каждого.
— Этого вполне достаточно. Иди, и да поможет тебе Бог.
Верный гонец, быстрый как мысль и ловкий как бес, был
всей душою предан Самвелу и всегда радовался, когда тот давал ему новое поручение. Но в этот раз он был особенно доволен, ибо и ему тяжко легла на сердце горечь происходящего, и была утешительна мысль о том, что и он может оказаться хоть как-то полезен общему делу.
После ухода Малхаса в шатер вошел Арбак.
— Отодвинь занавеси, — велел Самвел, — и посмотри, нет ли поблизости чужих.
— Никого нет. Все толпятся у костра, смотрят, как жгут Божьи книги.
Старик отодвинул занавеси и сел. Самвел заговорил еле слышным шепотом:
— Я пойду на обед к Меружану, хотя его яства для меня горше яда. И постараюсь извлечь пользу из этой встречи. За обедом подведу разговор к тому, чтобы на завтра назначили большую охоту в прибрежных зарослях Аракса. Будь готов сопровождать меня и подготовь заранее всех наших людей. Понял?
— Все понял! — многозначительно отозвался старик и благоговейно поднял глаза к небесам, словно испрашивая их благословения.
Самвел продолжал:
— Каждый из моих людей должен хорошо знать, что ему надлежит делать: малейшая ошибка может погубить все дело. Они должны следить за условными знаками и действовать в соответствии с ними. Если обстоятельства изменятся, ты должен тут же подсказать им, что делать.
— Арбак уже обо всем распорядился, не беспокойся, — ответил старик и подал знак прекратить разговор: к шатру приближался князь-отец.
— Пойдем, дорогой Самвел, — сказал он, войдя внутрь. — Меружан уже, наверно, дожидается нас: все остальные гости в сборе.
III ЗВИТА
И сказали персидские военачальники Звите, протоиерею города Арташата: «Выйди из рядов пленных и ступай, куда хочешь. И не согласился иерей Звита, но ответил: «Куда поведете паству, туда же ведите и пастыря, ибо не пристало пастырю покидать в беде пасомых, но долг его — положить жизнь свою за агнцев своих». И сказав это, вошел в толпу пленных и пошел в плен в Персию со своим народом.
Фавстос Бюзанд
Был полдень. В обширном голубом шатре Меружана собрались гости. На самом почетном месте восседал Айр-Мардпет, занимая огромной фигурой и нелепым одеянием место, которого хватило бы на несколько человек. По правую и левую руку от него сидели два персидских жреца-мага — в белых одеяниях и семигранных островерхих шапках, похожих на сахарные головы; на высоких гранях этих уборов были вышиты разноцветными шелками таинственные письмена. Рядом с одним из магов сидел Ваган Мамиконян, рядом с другим — Меружан, рядом с Меружаном — Самвел и юный Артавазд. Далее соответственно знатности рода и личным заслугам расположились персидские военачальники, в том числе и видный полководец Карен. Среди гостей не было только Арбака. Он наотрез отказался разделить трапезу с Меружаном и на обед не пришел. Меружан не обиделся: ему тоже был известен норов упрямого старика.