— От чего ж она умерла-то?
— Да от пирога с персиками, который Эсси испекла.
— Да ты что?
— Точно тебе говорю. Она уж и на поправку пошла, я как раз накануне к ней заходила. Она просила черных ниток ей принести — что-то ей там для мальчика починить нужно было. Мне бы сразу догадаться, почему она черных ниток просит. Все знают, какой это знак.
— Это верно.
— Помнишь, Эмма точно так же все черных ниток просила? А тем же вечером замертво упала.
— Так ведь Джимми и у меня эти нитки просила! Все напоминала. Я уж хотела ей свою начатую катушку отдать, да она не взяла и новую катушку потребовала. Ну, я с утра Малышку Джун за нитками и послала, откуда ж мне было знать, что Джимми уже мертвая лежит. А я уж к ней собралась — с этими нитками да еще сладкого мяса для нее прихватила. Ты же знаешь, как она сладкое мясо любила.
— Да уж, всегда прямо-таки набрасывалась на него. Вы ведь с ней добрыми подругами были.
— Были, да. В общем, только я одеться успела, а тут Салли прибегает и кричит, что Чолли только что к мисс Элис примчался и сказал, будто Джимми умерла. Меня точно обухом по башке стукнуло, точно тебе говорю.
— А Эсси-то каково теперь? Она, должно быть, распоследней убийцей себя чувствует.
— Господи, да уж я пыталась ее уговаривать, говорила: «Господь дал, Господь и взял». Тут и сомневаться нечего — никак она в смерти Джимми не виновата. А пироги с персиками она всегда замечательные пекла. Но Эсси ничего и слушать не хочет, все твердит, что это ее пирог виноват, и я, честно говоря, подозреваю, что она права.
— А все ж не стоит ей так из-за этого убиваться. Она ведь сделала то же, что и любая из нас на ее месте.
— Это верно, ведь и сладкое мясо, которым я Джимми угостить хотела, могло то же самое сотворить.
— Вряд ли. Сладкое мясо чистое. А вот пирогами кормить того, у кого живот не в порядке, — это хуже не придумаешь. Удивляюсь я, как сама-то Джимми не сообразила, что пирогов ей никак нельзя?
— Может, и сообразила, да все равно не смогла отказаться. Вот и решила попробовать, чтобы Эсси не обидеть. Сама знаешь, какая у нас Джимми была добрая да хорошая.
— Еще бы! Она что-нибудь оставила?
— Ничего! Даже носового платка! А дом каким-то белым из Кларксвилла отойдет.
— Да ну? А я-то считала, что она его законная владелица.
— Может, когда и была, да только он давно уж ей не принадлежит. Я слышала, как страховщики с ее братом говорили.
— И сколько ж он теперь стоит?
— Восемьдесят пять долларов, как я слышала.
— Всего-то? А договориться она никак не могла?
— Никак. А тут еще похороны. Когда мой отец в прошлом апреле помер, нам все обошлось в сто пятьдесят долларов. И мы, конечно, все уплатили, а как же иначе? Ну, родственники Джимми, небось, вскладчину нужную сумму собрать сумели. Кстати, этот тип из похоронного бюро, который чернокожих в землю кладет, тоже недешево обходится.
— Просто стыд и позор! Джимми ведь всю жизнь страховку платила.
— А то я не знаю!
— Ну а с мальчонкой что? Как с ним-то будет?
— Мамашу его, конечно, так найти и не сумели, и пока что брат Джимми собирается Чолли к себе забрать, Говорят, у него дом хороший. Туалет внутри и все такое.
— Это хорошо. Он, похоже, добрый христианин. Да и мальчонке мужская рука нужна.
— В котором часу похороны-то?
— В два. К четырем уж закопать должны.
— А поминки где устраивают? Я слышала, Эсси хотела, чтоб у нее.
— Не-а. У Джимми. Так ее брат решил.
— Народу, наверно, много соберется. Старую Джимми все любили. Да и в церкви будет ее не хватать.
Поминки служили разрядкой, взрывом веселья после оглушительных грозовых похорон. Они были похожи на разыгрываемую на площади трагедию, когда всякие спонтанно возникшие неувязки стараются незаметно распихать «по углам» устоявшейся издревле формы. В данном случае покойница играла роль трагической героини, а оставшиеся в живых — невинных жертв; здесь была и вездесущность божества, и строфа с антистрофой для хора, оплакивающего усопшую, со священником в качестве дирижера, и печаль по безвременно оборвавшейся жизни, и восхищенное удивление путями Господними, и восстановление порядка вещей, обеспеченное самой природой кладбища.