Да, думал он, я должен немедленно это сделать, и совершенно не важно, что сегодня дядя собирается увезти меня к себе. Во-первых, расстояния между здешними городками настолько малы, что преодолеть их ничего не стоит; во-вторых, дядя ему не понравился — почему-то Чолли ему не доверял, — и в третьих, мать Дарлин в случае чего сможет запросто его отыскать в дядином доме, а дядя наверняка с удовольствием отдаст его на растерзание. Чолли прекрасно понимал, как это нехорошо — бросить беременную девчонку и сбежать. И тут же вдруг вспомнил — как ни странно, с сочувствием, — что его отец именно так в свое время и поступил. Что ж, теперь он его понимал. И ему пришла в голову вторая «гениальная» мысль: он непременно должен найти отца. Отец-то уж точно его поймет. Чолли помнил, что, по словам тетушки Джимми, отец вроде бы уехал в Мэйкен. И Чолли, имея в голове мыслей не больше, чем у только что вылупившегося цыпленка, решительно шагнул с крыльца.
Он уже успел немного пройти, когда вспомнил о сокровище; ведь тетушка Джимми давно уже кое-что ему оставила, а он об этом совсем позабыл. В дымоходе кухонной плиты, которой давно уже не пользовались, тетушка спрятала мешочек из-под муки, в котором, как она говорила, хранилось ее «сокровище». Чолли вернулся, незаметно проскользнул в дом и обнаружил, что на кухне никого нет. Покопавшись в дымоходе, он вытащил клубок паутины, комки слежавшейся сажи и, наконец, маленький мягкий мешочек. Денег было не очень много, и он пересчитал их: четырнадцать долларовых купюр, две двухдолларовых и много серебряной мелочи… В целом оказалось двадцать три доллара; этого, конечно же, должно было вполне хватить, чтобы доехать до Мэйкена. Как хорошо, как сильно это звучало — Мэйкен!
Убежать из дома чернокожему мальчику из Джорджии особого труда не составляет. Надо просто потихоньку выскользнуть из дома и идти. Когда наступит ночь, можно устроиться на ночлег в каком-нибудь амбаре или сарае, если, конечно, во дворе нет собак; а можно и на кукурузном поле или в пустой лесопилке. Есть, правда, приходится что попало и покупать в деревенских лавчонках дешевое пиво и лакричные леденцы, держа наготове историю о постигшем тебя великом горе, — это если кто-то из чернокожих взрослых заинтересуется; а белым и вовсе на тебя наплевать, хотя есть, конечно, такие, что ищут развлечений.
Когда через несколько дней Чолли понял, что оказался уже довольно далеко от родного дома, он немного осмелел и теперь вполне мог подойти, например, к задней двери какого-нибудь симпатичного домика и спросить у черной кухарки или у белой хозяйки, нет ли у них какой-нибудь работы — выполоть сорняки, вскопать землю, собрать овощи или фрукты, вымыть или вычистить помещение, — обязательно упомянув, что живет неподалеку. Задержавшись таким образом на неделю, а то и больше, в каком-то одном месте, он обретал возможность двигаться дальше. Так он прожил до конца лета и лишь в октябре добрался до города, который оказался достаточно крупным, чтобы иметь собственный автобусный вокзал. Чолли был в восторге; с пересохшим от волнения ртом он подошел к кассе для цветных и спросил:
— Сколько стоит билет до Мэйкена, сэр?
— Одиннадцать долларов для взрослых. Пять пятьдесят для детей до двенадцати лет. — В кармане у Чолли было двенадцать долларов и четыре цента. — Тебе сколько лет?
— Мне уже скоро двенадцать, сэр, но мама дала мне только десять долларов.
— Что-то ты уж больно велик для неполных двенадцати лет. А ты не врешь, пацан?
— Нет, сэр, пожалуйста, сэр, мне очень надо в Мэйкен! У меня мама заболела.
— По-моему, ты только что сказал, что мать дала тебе десять долларов?
— Это мне моя ненастоящая мама дала. А настоящая моя мама в Мэйкене, сэр.
— Думается, я всегда сразу вижу, врет мне ниггер или не врет. У них это на физиономии написано. Но я, пожалуй, все-таки сделаю вид, будто тебе поверил, — вдруг это тот исключительный случай, когда такой маленький мошенник, как ты, не солгал и одна из твоих мам — настоящая или нет — действительно умирает и хочет перед встречей с Создателем повидать своего шалуна.
Чолли, разумеется, все это пропустил мимо ушей. Оскорбления и недоверие давно уже стали для него всего лишь привычными жизненными неудобствами вроде блох. Таким счастливым, как сейчас, он чувствовал себя лишь однажды — во время той истории с арбузом, когда им с Дубком досталась вся сладкая сердцевина. До отправки автобуса оставалось еще часа четыре, и минуты, составлявшие эти часы, жужжали, точно оводы на липучке — медленно умирая, измученные своими попытками вырваться на свободу. Чолли просто с места сойти боялся, не решился даже отойти в сторонку, чтобы облегчиться перед отъездом: вдруг автобус тронется с места, а его не будет? Ему очень нужно было в уборную, но он так никуда и не пошел. Со вздутым животом он погрузился в нутро автобуса, идущего в Мэйкен, и устроился замечательно: на заднем сиденье у окна. Теперь он был полностью предоставлен самому себе; Джорджия поплыла у него перед глазами, а он жадно смотрел и смотрел в окно, пока солнце совсем не погасло. Но и в темноте он все продолжал смотреть в окно, борясь со сном, и эта яростная схватка закончилась тем, что он все-таки уснул. А когда проснулся, день уже был в полном разгаре, и какая-то толстая тетка сунула ему галету с холодным беконом. Вкус этого бекона Чолли чувствовал, даже когда они уже въехали в Мэйкен.