Вскочить в карету и ехать в Place de la Bourse было делом одного мгновения, но с тех пор, как опустился занавес, прошло уже двадцать минут, а это было громадное время. Мы с моим сыном Эмилем быстро поднялись по актерской лестнице, но уже на первой ступеньке услышали крики, свист и топот нетерпеливых зрителей. Какая перспектива! Я знал, что часто, правильно или неправильно, публика обращается с артистом, неважно с кем, очень жестко, чтобы напомнить ему о пунктуальности. У этого государя всегда на устах звучат слова другого монарха: “я был вынужден ждать”. Однако мы поспешили подняться по ступенькам, ведущим на сцену.
Режиссер, который наблюдал за нами, услышав наши торопливые шаги, закричал с лестничной площадки:
–Это вы, господин Гуден?
–Да, сэр, да.
– Поднимите занавес!– крикнул тот же голос.
– Погоди, погоди, это же бесенокю…
Мое дыхание не позволяло мне закончить свое возражение, я упал на стул, не в силах пошевелиться.
–Ну же, господин Гуден, – сказал управляющий, – выходите на сцену, занавес поднят, а публика так нетерпелива.
Дверь в глубине сцены была открыта, но я не мог пройти через нее; усталость и волнение пригвоздили меня к месту. И все же мне пришла в голову мысль, которая спасла меня от народного гнева.
–Ступай на сцену, мой мальчик, – сказал я сыну, – и приготовь все необходимое для фокуса с ясновидением.
Публика была разочарована увидеть юношу, чье лицо вызывало сочувственный интерес, и мой сын, серьезно поклонившись публике, спокойно начал свои небольшие приготовления, то есть перенес пуфик на переднюю часть сцены и положил на соседний стол грифельную доску, немного мела, колоду карт и повязку..
Эта небольшая задержка позволила мне восстановить дыхание и успокоить нервы, и я, в свою очередь, двинулся вперед, пытаясь изобразить стереотипную улыбку, что мне явно не удалось, так как я был очень взволнован. Зрители сначала молчали, потом их лица постепенно разгладились, и вскоре после того, как они отважились на один или два хлопка, их увлекло, и наступила тишина. Однако я был хорошо вознагражден за это ужасное испытание, так как мое "ясновидение" никогда не достигало более блестящего триумфа.
Один случай очень оживил окончание моего выступления.
Один зритель, который, очевидно, пришел специально, чтобы смутить нас, тщетно пытался в течение нескольких минут сбить с толку ясновидение моего сына, когда, повернувшись ко мне, он сказал, делая заметное ударение на своих словах:
– Поскольку ваш сын-прорицатель, он, конечно, может угадать номер моего стула?
Назойливый зритель, несомненно, надеялся заставить нас признаться в нашем бессилии, потому что он закрыл свой номер, а так как соседние места были заняты, то очевидно, что номера было прочесть невозможно. Но я был настороже от всех неожиданностей, и мой ответ был готов. И все же, чтобы извлечь как можно больше пользы из сложившейся ситуации, я притворился, что отступаю.
–Вы знаете, сэр, – сказал я, притворяясь смущенным, – что мой сын не колдун и не прорицатель, он читает по моим глазам, и поэтому я назвал этот эксперимент Ясновидение. Поскольку я не вижу номера вашей кабинки, а места рядом с вами заняты, мой сын не может ничего вам сказать.
– Ах! Я был в этом уверен, – торжествующе сказал мой преследователь и повернулся к соседям, – я же говорил, что пригвозжу его.
– О, сэр! Не будьте слишком уверенны в своей победе, – сказал я в свою очередь насмешливым тоном. – Будьте осторожны, если вы слишком сильно заденете тщеславие моего сына, он может решить вашу проблему, хотя это и очень трудно.
–Я бросаю ему вызов, – сказал зритель, сильно откинувшись на спинку кресла, чтобы лучше скрыть номер. – Да, да, я бросаю ему вызов!
–Значит, вы считаете, что это очень трудно?
–Я скажу вам больше, это невозможно.
–Ну, тогда, сэр, это более веская причина для того, чтобы попытаться сделать это. Вы не рассердитесь, если мы, в свою очередь, одержим победу?– Добавил я с раздраженной улыбкой.
– Ну же, сэр, мы понимаем такие увертки. Повторяю, бросаю вызов вам обоим.
Публика находила в этом споре большое удовольствие и терпеливо ждала исхода.