— А кто были те женщины, мистер Генри?
Он поперхнулся и посмотрел на Фриду.
— Те женщины, — повторила она, — которые только что ушли. Кто они такие?
— А, — засмеялся он тем смехом, которым смеются взрослые перед тем, как соврать. Этот смех мы знали очень хорошо.
— Они из моей группы по чтению Библии. Мы вместе читаем Священное Писание, и сегодня они пришли почитать сюда.
— А, — сказала Фрида. Я смотрела на его домашние тапочки, чтобы не видеть его милые зубы, сквозь которые выползает ложь. Он пошел к лестнице, но потом вернулся к нам.
— Только не говорите вашей маме. Она не изучает Библию так усердно, как мы, и ей не нравится, когда ко мне приходят посетители, даже если они добрые христиане.
— Хорошо, сэр, мистер Генри. Мы не скажем.
Он быстро взбежал по ступенькам.
— Скажем? — спросила я.
Фрида вздохнула. Она не открыла ни свой пакетик с конфетами, ни чипсы, и теперь гладила буквы на конфетной обертке. Внезапно она подняла голову и осмотрела кухню.
— Нет, кажется, все тарелки на месте.
— Тарелки? Причем тут тарелки?
— Все тарелки тут. Мажино не ела из маминых тарелок. К тому же мама будет весь день ворчать, если мы ей скажем.
Мы уселись за стол и посмотрели на наши холмики из печенья.
— Лучше порежем репу. Она сгорит, и тогда мама нас выпорет, — сказала она.
— Знаю.
— Но если мы ее сожжем, нам не придется есть.
«Отличная мысль», — подумала я.
— Что бы ты выбрала? Порку без репы или репу без порки?
— Не знаю. Может, сжечь ее только чуть-чуть, чтобы мама с папой смогли ее съесть, а мы скажем, что не будем есть горелую.
— Хорошо.
Я сделала из своего холмика вулкан.
— Фрида?
— Что?
— А что такого делает Вудро, о чем ты собиралась рассказать?
— Мочится в постель. Миссис Кейн сказала маме, что с этим уже ничего не поделаешь.
— Поганец какой.
Небо темнело; я посмотрела в окно и увидела, что пошел снег. Я сунула палец в жерло вулкана, и он рассыпался по столу золотыми крошками. На плите потрескивала репа.
ВОТКОТЕНОККОТЕНОКМЯУКАЕТИДИПОИГРАЙСДЖЕЙНКОТЕНОКНЕБУДЕТИГРАТЬИГРАТЬИГРАТЬИГРАТЬ
Они приезжают из Мобайла. Из Ньюпорт Ньюс. Из Мариетт. Из Меридиана. Названия этих местечек, произнесенные их устами, навевают мысли о любви. Когда вы спрашиваете, откуда они, они наклоняют головы и отвечают: «Из Мобайла», и вам кажется, будто вас поцеловали. Они произносят «Эйкен», и вы видите, как белая бабочка с рваным крылом порхает над забором. Они говорят «Нагадочес», и вам хочется ответить: «Слушаюсь». Вы не знаете, на что похожи эти городки, вам просто нравится смотреть, как они открывают рот и произносят их названия.
Меридиан. Звуки распахивают окно комнаты, словно первые ноты гимна. Лишь немногие могут произнести имя родного города с такой озорной интонацией. Возможно, потому, что у многих людей просто нет родных городов, а только места, где они родились. Но эти девушки пропитаны духом своей родины, и он никогда их не покинет. Тонкие девушки шоколадного цвета, которые подолгу глядели в заросли остролиста на задних дворах в Меридиане, Мобайле, Эйкене и Батон Руж. Подобно остролисту, они стройные, высокие и спокойные. Их корни глубоки, стебли тверды, и лишь цветок покачивается на ветру. У них глаза людей, которые определяют время по цвету неба. Эти девушки живут в тихих кварталах для чернокожих, где у каждого есть неплохая работа. Где у крыльца качаются на цепях качели. Где трава скошена, где в пыли копается петух, во дворах растут подсолнухи, стоят горшки с геранью, вьется плющ и цветет мать-и-мачеха. Такие девушки покупают арбузы и тыквы с лотка продавца фруктов. На витрине у него доска с указаниями веса в трех углах — 10, 25, 50, и надпись «Льда нет» в четвертом. Эти особенные девушки из Мобайла и Эйкена не похожи на других своих сестер. Они никогда не суетятся, не нервничают и не бывают резкими; у них нет красивых черных шей, тянущихся вверх, словно из невидимых воротников; их взгляд не кусает. Эти шоколадные девушки из Мобайла неторопливо ходят по улицам. Они сладки и просты, как сливочный пирог. Тонкие лодыжки, длинные, стройные ноги. Они моются оранжевым мылом «Бодрость», посыпаются тальком «Букет Кашмира», чистят зубы солью на клочке тряпки и натирают кожу лосьоном «Джергенз». Они пахнут лесом, газетами и ванилью. Они выпрямляют волосы лаком «Персики Дикси», укладывая их на пробор. Вечерами они завивают их на бигуди из коричневой бумаги, оборачивают голову ситцевым платком и ложатся спать, скрестив руки на животе. Они не пьют, не курят и не ругаются; они называют секс «траханьем». В хоре они поют вторым сопрано, и хотя их голоса чистые и сильные, им никогда не петь сольных партий. Они стоят во втором ряду, в белых накрахмаленных блузках и голубых юбках, отливающих от глажки фиолетовым.