Моя маленькая улица. Милая и тихая. Время идет, и ты становишься все уже и уже. Когда-то в детстве я долго готовился к тому, чтобы пересечь тебя поперек. Примерно смотрел налево, потом направо… А сейчас, с трудом протискиваясь между припаркованными автомобилями, я с удовольствием наблюдаю, как кто-то в авто пытается преодолеть тебя вдоль по тем местам, которые в моем детстве назывались тротуаром и газоном. В детстве я первым здоровался со всей улицей. Теперь здороваюсь с меньшей ее частью, так как большая часть уже первой здоровается со мной. А тот, кто еще вчера играл с моей дочкой в песочнице, почему-то сегодня вернулся из армии.
Мой двор. Это старые тополя в семь-восемь этажей. Это постоянно, с утра до вечера, дети в песочнице с криками: «Мама, мама, он забрал мое ведерко!» или: «Ба-буш-ка! Она раздавила мой куличик!»
Вечерами взрослые мужики, забивающие «козла», под стойкий запах «Жигулевского» и «Примы». Еще позже — гитары юности с чем-то вечным, типа «а ты опять сегодня не пришла». И круглосуточные бабушки у подъезда. Всегда знающие, кто из какой, кто к кому и чья это машина посмела.
И мои тихие шаги в обнимку с юным созданием. >И чей-то до боли знакомый голос, вгоняющий в краску: «А позавчерашняя-то была покрасившее…»
Мои одноклассники… Слегка потучневшие, в волосах поредевшие, усами и бородами пообвешанные. Только одноклассницы хранят в себе секреты вечной молодости. Но спрашивать поздно. Они все давно замужем.
В детстве мы учились по-разному. Те, кто учился плохо, в основном преступили, отсидели, вышли и стали бизнесменами. Кто хорошо — в основном врачами, учителями и инженерами. Но антагонизма нет. Собираясь, шалим, как сорок лет назад. Правда, немного мешает возраст.
Мой возраст. Это молодость в какой-то очередной степени. А молодость — это единственный из крупных недостатков, который проходит сам собой. Иногда с течением времени, а иногда и совершенно скоропостижно. Причем чаще всего независимо от желания его обладателя. А иногда и просто вопреки. И когда наконец понимаешь, что излечился от этого недостатка навсегда, так это уже старость.
А в старости чаще вспоминаешь про свой ливер. То есть про печень, селезенку, сердце и почки. Причем под вечер память явно улучшается. Потому что ливер вспоминаешь гораздо чаще, чем утром. Но возраст есть возраст. И он позволяет надеяться, что вспоминать осталось не так долго.
Евгений ТАРАСОВ
Последние несколько недель Семипядский появлялся в своей проблемно-прикладной лаборатории каким-то усталым и невыспавшимся. Семипядскому сочувствовали, над ним подшучивали и даже намекали на весенне-любовную бессонницу. Потому Семипядский однажды не выдержал и признался:
— Вечный двигатель я изобрел. Такие вот дела.
— Да вы что?! — ахнув, не поверил научный коллектив.
Семипядский поклялся всем святым, а особенно будущей
Нобелевской премией, и почти все перестали сомневаться. Только поинтересовались — уж не заболел ли он от изобретательских перегрузок?
— Да нет, просто приходится недосыпать, — объяснил Семипядский. — Дежурить приходится. По очереди, всей семьей. Круглосуточно.
— Это зачем? — не понял коллектив.
— Так вечный же он, не затормозишь на несколько минут. А проследить нужно. Чтобы вдруг не остановился. Да и смазать иногда. Чтобы не сломался, — разъяснил Семипядский.
Посочувствовал ему коллектив и решил чем-то облегчить тяжкую долю изобретателя.
И пошло. То его от собрания освободят. То от планерки. То от конференции. А то и вовсе от симпозиума, не говоря уже о внеплановых дежурствах. А потом даже премию дали, и немалую. За достижения. После чего еще и путевку ему организовали. В дом отдыха от науки.
Приходит Семипядский после трехнедельного отдохновения — и просто не узнает его научный коллектив. Посвежевший такой, окрепнувший, помолодевший.
— Да!.. — восхищенно замечает коллектив. — На пользу пошел вам этот отдыхательный дом!
— Не он, не дом отдыха от всего, — печально говорит Семипядский.
— Как это — не он?! — удивляется коллектив. — А что?!
— Просто мой вечный двигатель украли, — еще более печально сообщает изобретатель. — Пока я, значит, этим отдыхом наслаждался.
— Это ничего! — бодро успокаивает его научный коллектив. — Это даже на пользу. Это же у вас теперь столько времени появится. Для всего. Особенно для нашей фундаментально-прикладной науки!