— А я думал, ты меня в музей заведешь.
— В музей? Зачем в музей? В музее скучно. А тут весело.
Мимо нас, высоко подняв поднос и старательно передвигая нижние конечности, прошел восьминогий официант.
— Смотри, — зашептал я. — Восьминогий!
— Ну и что, — отозвался приятель. — Какой тебе вред от этих ног? Вот тут ловкач о десяти руках работал. Шестью обслуживал, а четырьмя — по карманам шарил! А восемь ног — ерунда. У сороконожки ног поболее будет, ты же не удивляешься.
Рядом с нами, как из-под земли, возник двухголовый парниша с блокнотом в руках. Рук, на счастье, было две.
— Привет, орел российский, — хмуро процедил приятель.
— Рад вас видеть, — сказала правая голова.
— Чего пожелаете? — продолжила было левая.
— А вот ты заткнись и весь вечер молчи, — резко обрубил ее приятель. — В прошлый раз такую рыбешку присоветовала… я полночи в сортире просидел.
— Да у нас, бывает, поставщики, — начала было правая.
— Ладно, не заступайся, — оборвал приятель. — Тащи по-быстрому закусочки, все как обычно, но, как говорится, в двух экземплярах, ну и водочку. Причем за водку ты мне ответишь головой. И не этим безмозглым отростком (приятель кивнул на левую), а своей головой, Я еще помню, как ваш гермафродит, как его… Иван-да-Марья, такой фальцой потчевал… Зеленел народ, как ваша жаба-повариха. Все, лети!
Официант исчез так же, как и появился.
— Сурово я с ним, а? — спросил приятель, — А что делать? Иначе обжулит в момент. А ты чего бледный? Кури спокойно, не озирайся. Ничего тут интересного нет. Баба-кенгуру в другой смене. Шкодно так прыгает, а мелочь в сумку кидает — одним махом. Раз — и стол чистый. Карлик с подносом на голове тоже в той смене. Ты что бледный-то? Может, тебе «Беломор» не курить? А, вот кого я забыл. Смотри, сиамские близнецы. Чем срослись — не поверишь. Боком ходят. Да, имей в виду, — понизил голос приятель, — тут при заведении имеется что-то вроде номеров. Такую девочку можно отчебучить! Стой! Ты куда?! Стой, ду…
Я уже не услышал, кем он меня обозвал, Дубиной или дураком. Быстро мимо утконосого гардеробщика, быстро мимо швейцара с крыльями, к троллейбусу, к нормальному железному троллейбусу…
Евгений ОБУХОВ
— Ну что уставился, глаза твои бесстыжие?!
Червяков оглянулся. В галерейном зале никого не было.
Охранник сидел поодаль в анфиладе, да и женский голос никак не мог принадлежать ему. Червяков хмыкнул и опять перевел взгляд на «Данаю», наслаждаясь живописью. И тут же услышал:
— Охальник! Обратно вытаращился?! Ты что, бабу голую никогда не видел?
— Вы-и… дел…
— Ну и чего ж тогда?
Ему почудилось, что Даная возлегла чуть поудобнее:
— Ишь, вперился… Понравилась, что ль?
— Дык, а как же… — Червяков попытался улыбнуться. — Конечно, понравилась. Мировой шедевр, и все такое трали-вали… И вообще, я же деньги заплатил!
— Дать бы тебе мокрыми подштанниками по морде! — возмечтала шарденовская Прачка с картины напротив и так повела плечом, что Червяков отпрянул, схватившись для равновесия за мраморную Венеру.
— Р-руки! Цапалки свои убери! — завизжала та. — Не лапай! А-а-а!
— А-а-а! — повторил Червяков басом.
Ева отняла у Змея яблоко и запулила в Червякова. Прикрыв ладонью занывшее ребро, он побежал.
— Ишь, любитель! Деньги он заплатил! Знаем мы, за что ты заплатил — глазюки бесстыжие так и шарят, так по нам и ша-а-а…
Голоса остались далеко позади. Червяков остановился и прочитал табличку «Зал советского искусства». Прямо перед ним подпирал стену портрет три на четыре, представлявший дважды мать-героиню Василису Изамангельдовну Приходько в окружении детей и пионероз. Героиня полотна посмотрела на Червякова вдумчиво и страстно:
— Мужчина, можно тебя на минуточку? Подойди, чего спрошу-то…
Она томно вздохнула, грудь ее поднялась, и живописное полотно в середке затрещало.
Домчавшись до дома, Червяков без сожаления выбросил красивый и дорогой выставочный билет, заварил чай и нако-нец-то обмяк в кресле перед телевизором.
По экрану носились, извивались в постелях, стреляли, примеряли тампоны, изображали юмор и политическую мудрость, и просто криво улыбались всякие люди.
Но они казались Червякову абсолютно неживыми.
Это очень расслабляло и успокаивало.
Прямо на рояле…Сэр Генри Брифинг, лорд Олвэйз, стоял на ровном и жестком, как двухдневная щетина светского щеголя, газоне и кормил лебедей.
— Джон, — не оглядываясь, позвал он. — Не забудьте перед самым отъездом загнать птиц в клетки и привяжите возле клеток собак, чтобы воры не утащили лебедей. А то в имении Сникерсов, пока они ездили на скачки, трех черных лебедей на Костре прямо возле имения…