Когда-то внутри описанного периметра в полном соответствии с календарем праздничных и памятных дат проходили демонстрации, унылые из-за своей примелькавшейся яркости. Теперь людей в центр городка никто не сгонял, а если вдруг по случаю какого демторжества звали и агитировали, они не шли. Разве что сбивались к трибуне самые безответственные — за халявное пиво.
Поэтому на пустынной-то площади Венчальникова заприметили сразу. Секретарша первого зама присела на подоконник покурить, оглянулась на улицу и заприметила. Потом из распахнутых по случаю жары административных окон долго и со все возрастающей тревогой наблюдали, как Матвей Иванович на четвереньках пресмыкался по рядам квадратных плит.
Чуть виляя приподнятым задом, он внимательно оглядывал травку, пробившуюся в плиточных стыках. И, остановившись, наконец, скомандовал громким, хорошо поставленным голосом на всю гулкую в объятьях высоких домов площадь:
— К торжественному параду — товсь!
Тут же сам себе ответил:
— Есть, к параду товсь!
И бойко пополз дальше. Возле следующей плитки он замер, наклонил физиономию к самой поверхности и, взяв под козырек, отрапортовал:
— Товарищу Сталину — ура!
Преодолев по площади еще полметра, Матвей Иванович забеспокоился, заозирался. Но, наконец, разглядев что-то между хилыми травинками, опять резко взял под козырек, потеряв при этом равновесие и едва не уткнувшись носом и подбородком в камень:
— Товарищу и господину Ельцину, борцу и продолжателю — ура!
Районные власти не пожелали дальше любоваться на это безобразие. И, посовещавшись накоротке, задумали было сплавить Венчальникова в вытрезвитель. Но при повторном, более пристальном взгляде из окна их смутила чеканность фраз и четкость отдания чести. На сильно выпившего Венчальников не тянул даже в глазах щепетильных японцев,
предполагаемых в райцентре по причине модного братания городов.
И тогда зам. главы администрации позвонил главврачу.
2
В первый раз Матвея Ивановича Венчальникова забрали в психушку, когда он залег в зарослях лебеды и двухлетних лопухов на окраине города с духовым ружьем. Одноэтажная окраина не привлекала новых богатеев. Томными вечерами застоявшийся воздух наполнялся там деловитыми разговорами соседей-огородников, тарахтеньем дешевых автомобилей и выливающимися в открытые окна вздохами телесериалов. Утром и днем по старому асфальту бродили куры.
Матвей Иванович угнездился перед канавой на перекрестке. Оттуда хорошо просматривались две улицы.
Послюнив большой палец, он снаряжал пульку в винтовку, ерзал в бурьяне, прицеливаясь и выгадывая сектор обстрела, а потом бабахал по беспечным пернатым.
— Манкурты! — плотоядно бормотал при этом стрелок. _ Агенты ворья! Питекантропы недобитые!..
Особенно насторожило вызванных врачей и омоновцев то, что при задержании Венчальников сопротивления не оказал, на борьбу с птичьим гриппом не ссылался, а все пытался что-то втолковать сердитым конвоирам — возбужденно, слюняво, невнятно.
3
Вдохновению ж не прикажешь. Оно является как дефолт — бурно, внезапно и ярко.
В конце восьмидесятых на волне перестройки, обновления партии и внедрения трезвости нормой жизни ваятеля Венчальникова осенило. Новая и очень оригинальная идея состояла в том, чтобы создать образ В.И. Ленина. Но не просто так, а с тремя кепками.
Купленные на последние деньги полкузова глины не пропали зря. Ленин вышел замечательный, ростом 3 метра 15 сантиметров от постамента, обосновавшегося в глубине смотровой ямы, до балок перекрытия (выше не позволял потолок переделанного под мастерскую гаража). Одна кепка была у вождя на голове как знак простоты и пролетарскости, вторая — в вытянутой руке как весомый указатель направления светлого будущего, третья — выглядывала козырьком из кармана развевающегося на революционном ветру простенького пальто как доказательство нестяжательства и большевистской аскетичности.
Матвей Иванович так и объяснил чиновнику в город-скол? отделе культуры, куда обратился с предложением подарить трехметрового Ильича городу и украсить им клумбу перед входом в парк культуры и отдыха. Но видно чего-то знал о ближайшем будущем или чувствовал что-то в конце непростых восьмидесятых ушлый Свирид Петрович Владимиров, чиновник от культуры, в русле перестройки взяток не берущий. Да только вождь, выкрашенный серебрянкой, еще бы пятилетку назад пошедший здесь на ура, теперь не вызвал у босса культур-мультур прилива энтузиазма.