Когда почтальон убежал, Алевтина проследовала мимо клубничных грядок, бухнула емкость на мокрую табуретку с вдавленными в мягкий чернозем ножками и, выдохнув обиженный всхлип, обратилась к переставшему брехать и замершему в надежде на внеплановую подпитку Нельсону:
— Ты что же, дурак, делаешь?! Это не собака, это прям дурак какой-то и есть — ты как на цепи сидишь? Не видишь, у тебя перекрутилось все? Вот как надо сидеть, вот как умные собаки на цепи-то сидят: лапой надо переступить, и хвост вбок. А ты как сидишь, пенек с глазами, а, хвост у тебя как, я спрашиваю?!
387
Собака вскочила на все четыре лапы и преданно замахала хвостом.
— Все собаки дураки, убегут — дом найти не могут, — заключила Алевтина. — А кошки с умом живут…
Из сарая донесся визг наждака по железу. Алевтина вытянулась на звук, дождалась паузы и крикнула:
— Спалишь! Халупу свою спалишь, это не жалко, так ей и надо. Но ты ж дом весь спалишь!
Металлический визг возобновился, и Алевтина поспешила к мужу.
— Слышишь ты или не слышишь, чего грю-то? — Она подбоченилась в дверях. — И петли до сих пор не смазал. Вон бы сверху плеснул из своей бутылки, которая для мотора твоего — и вся недолга. А точило это свое давно бы вон к уборной поставил. Люди как делают — провод с электричеством специально выведут на улицу, а хренотень эту так ставят, чтобы искры не летели, куда не надо. Как поработают, от дождя целлофаном закроют, оно и хорошо. Слышишь, чего грю? Опять, что ли, выпил? Я вот найду, где ты тут прячешь. А тебе разве можно ее пить-то? Ты как натрескаешься — себя не помнишь, что хошь можешь выделать, если лишку-то хватанешь, еще убьешь кого! А то приучили его: баню рубил Зотовым — трескал, они каждый день перед им только что не плясали. У Лаврентьевых три венца в избе менял — придет, всю ночь самогоном как из бочки. А жалуешься, сердце прихватывает. Как же ему не прихватывать — жрешь и жрешь гадость эту… Слышишь, чего грю-то?..
Муж не отзывался. Он отложил топор, который точил, вынул из-под мятой газеты и надел на макушку темно-синюю клетчатую кепку, нашел среди рассыпанных на верстаке сигарет одну не сломанную и закурил. Потом, полоснув в сторону жены сердитым карим взглядом, снял с ржавой скобы моток веревки, проверил на прочность, зажав концы в кулаках и подергав.
— О, о! Курит он, как не слышит вовсе! А сахару мешок ему привезти некогда. Сахару совсем в доме нет, я сколько просила. За табачищем этим своим он не забудет сходить, а взять тележку и мешок сахару привезти — это он пополам переломится!.. Ой, Юрка! Ты что, гад?! Ты что, я тебе грю?! Поставь меня на место, иродище!..
Наждачный диск на электромоторе продолжал крутиться и немного заглушил звуки возни. Опомнившись, Алевтина обнаружила, что сидит на табуретке с привязанными к полке с инструментами руками. Муж аккуратно двумя пальцами взял положенный на край стола чинарик, затянулся и с наслаждением выпустил дым. Жена подергала плечами:
— Ты, недоразумение облое, как мне руки-то связал, а? Надо же было вокруг запястьев накрутить, и потом промежду, а ты что? Мы вон занавеску вешали, я тебе показывала, как узлы завязывать…
Юрка сплюнул на пол, подумал, отодвинул подальше в сторону наточенный топор, пошевелил толстым пальцем кучу ветоши, выбирая тряпку почище.
— …а ты стоял ворон ловил. Так вот ты затянул мне все и теперь веревку всю испортил, небось, ирод! То бы ее развязать можно, а то вот через тебя резать приде-о-о… У! У-у-у! У!
Муж запихнул кляп поглубже, постоял, любуясь работой. Алевтина надувала щеки, мычала и страшно вращала глазами. Юрка выключил станок, достал из-за тумбочки початую бутылку, стакан, налил всклянь и, подняв, подержал на весу, наслаждаясь тишиной. Потом вознес емкость выше головы, приветствуя, и с умиротворением выпил.
— Ты, это… Тут тепло и хорошо. Сиди. А я пойду хоть сосну час, от силы полтора. Радио тебе включить? Нет? Не пойму, чего мычишь. Нет, так нет.
Он вышел и нетвердой походочкой направился к дому напрямик через огород. Переступая через дорожку, споткнулся о бордюр, да так сильно, что сразил ногу и выбил на грядку кирпич.