Майор Филатов сейчас командовал танковым подразделением резерва корпуса, которое условно называлось отдельной ротой. Мы были знакомы еще с 1941 года, и я помню, что еще тогда в нашем полку к Филатову прижилось прозвище танкового лихача. Однажды, получив задачу прикрывать танковой ротой переправу, Филатов вместо оборонительных мер повел танки в атаку, выдвинувшись своей командирской машиной вперед. Его сразу обнаружили немцы, и десятки снарядов обрушились на командирский танк. Филатов заметался по полю и, каким-то чудом уцелев, скатился в укрытую от противника низину. За ненужное лихачество и самовольство ему был объявлен выговор. А через несколько дней за отважное действие роты по разгрому немецкого танкового батальона он был награжден орденом.
Филатов был в бою решительным и не в меру дерзким. Смело шел на риск и безудержно потом хохотал, вспоминая, как обвел вокруг пальца фашистов. Особенно потешно он рассказывал о боях с итальянцами и румынами.
…Мы медленно шли с Филатовым по лесу. За долгую разлуку у каждого из нас накопилось много пережитого, о котором хотелось поделиться, но сейчас беседа так или иначе сводилась к свежим волнующим событиям.
— Через денек-два начнем колотить немцев, — говорил Филатов возбужденно. — Уж теперь-то с этими танками мы на них отыграемся.
— Уверен?
— Как в себе. С такой техникой и с такими людьми!
Мы остановились под раскидистым дубом у самого берега Волги. Время приближалось к рассвету. Изредка на реке слышался глухой треск. Мороз все сильнее сковывал воду.
— У тебя есть подруга, Иван? — спросил неожиданно Филатов.
— Почему спросил? Ты же сам знаешь, что есть. Вот только не отвечает на письма.
— Не отвечает, говоришь… — произнес он задумчиво. Сегодня ночью все мои танкисты пишут письма. Солдатская душа чувствует, что эта ночь будет для многих последней. А мне, кроме матери, писать некому, и, может, поэтому всегда перед боем грызет тоска. Вот и сейчас… Впрочем, скорее бы начинать!
— Не понимаю! Ты же мне писал об Анне Федоровне. Между прочим, я с ней ехал ночью в машине, но не мог ее разглядеть.
— Да, брат, писал… Она хирург в госпитале, прекрасная женщина. Чувствую, любит меня искренне. Но беда в том, что я ей этим же ответить не могу. Понимаешь, она для меня то же, что свет для слепого. Ты, вероятно, подумаешь: вот, мол, чудак, даже в войну идеализирует любовные чувства… Нет, Иван, легче перетерпеть боль ран, чем обманывать такую женщину!
Я молчал. Да, я знал и не знал своего друга.
— Любишь другую?
— Ладно. Хватит щипать собственные души, — заключил он, посмотрев на свои светящиеся часы. — Надо поспать еще хоть часика два на этой земле. Будь здоров, дружище! Встретимся, наверное, после сталинградской драки. Заберемся в теплую хатенку, тяпнем по чарочке и поговорим еще…
Как только на землю пала ночная мгла, в займище взревели моторы, зазвякали гусеницы. Колючий порывистый ветер гнал снег вдоль реки. Я знал, что инженерные части уже подготовили переправу для пехоты и легкой подвижной техники по дороге, проложенной по льду, которую назвали ледяным мостом. Этот «мост» представлял собой навал хвороста на льду. Мощными судовыми насосами эта хворостная лента обливалась водой, а крепкий 25—30-градусный мороз услужливо цементировал ее.
Перевозкой танков и бронетранспортеров занимались военные речники. Я регулировал очередность погрузки на баржи. Хорошо помню ту ночь и восхищаюсь решительностью и отвагой речников. В темноту и сатанинский холод они ломали почти метровый лед, и по водному «коридору» двигались баржи с танками. Льдины сжимали баркасы с танками. Тогда армейцы цепляли канатом баркас и дежуривший на льду тягач помогал судну двигаться дальше.
Нам отводилось сжатое время занимать переправу. К часу ночи, оставив тылы там, где они располагались, боевые части и подразделения уже двигались к месту сосредоточения, к подножию Ергенинского хребта, вблизи поселка Сарепта. К утру в садах, оврагах и в заранее выкопанных капонирах стих рев моторов. Как позже стало известно, гитлеровцы в эту ночь проглядели сосредоточение наших ударных сил у себя под носом.
Мой броневик подкатил к хатенке с сорванной крышей и прижался к ее стенке. Водитель набросал на машину снег. Так требовал помощник Воронина, занимающийся в дополнение к своим обязанностям и размещением штабных машин.