Я не спал вторую ночь и не помню, как, склонившись на сиденье, уснул. Проснулся оттого, что меня крепко тормошили за плечи.
— Товарищ капитан! Товарищ капитан, вас срочно вызывают в штаб.
Я еле вылез из машины. Озябшие ноги слушались плохо. В спину словно вбили кол. Как хотелось полежать хотя бы немного в тепле, но до того ли было тогда…
Две закрытые штабные машины расположились в саду косогористого двора. В одной из машин я застал Воронина за кипой новых полевых карт. Местность этих карт сама по себе уже говорила, где нам предстоит наступать. В машине было тепло. По ту сторону печурки молодой штабист прилежно строчил на пишущей машинке. На бортовой полке спал радист.
— Я не мог утерпеть, чтобы не сказать тебе скорее очень важную новость, — сказал Воронин, загадочно ухмыляясь. — Угадай, какую? Нет, лучше скажу. Сегодня в восемь часов пятьдесят минут начали наступление Юго-Западный и Донской фронты общим направлением с северо-запада на Калач. Представляешь, сразу два фронта ударили по сталинградской группировке Паулюса! Не веришь? Вон посмотри радиограмму.
…Аксенчиков застал нас за завтраком. Он был в хорошем настроении, но, как обычно, задумчив. Не сказав ни слова о результатах поездки к генералу Танасчишину, он не отказался разделить с нами завтрак: комбриг не мог терпеть, когда за едой начинали обсуждать служебные дела. И нам с Ворониным, естественно, хотелось скорее покончить с консервами и чаем. Так хотелось подробнее услышать о наступлении за Доном!
Позавтракав и поняв, что мне сейчас здесь делать нечего, я вышел. Моему примеру последовал и Смолеев.
— Ты сейчас куда? — спросил он.
— В танковый полк, к Тулову. Я у них еще не был.
— Значит, утром начнем!..
— Да, пора, Ефим Иванович. Юго-Западный и Донской уже пошли.
…В эту ночь вряд ли кто из бригады сомкнул глаза. Командиры уточняли по картам направление удара своих частей, взаимодействие с соседями, изучали менее опасные коридоры минных полей. Мы знали, что в этом районе передний край гитлеровцев имел целую систему глубоких траншей, много дотов и сильные противотанковые средства. Даже представить трудно, как в ту ночь в снегу минеры обеспечивали нам проходы через полосу переднего края. Помнится такой случай: в полночь привезли с передовой молодого минера с покалеченными пальцами одной руки. Он жаловался на то, что ему не удалось посмотреть на плоды своих трудов при наступлении.
К четырем часам ночи нам передали, что на немецких позициях началось какое-то подозрительное оживление. Участилась пальба из пушек в направлении нашего сосредоточения, но снаряды летели через бугор, не причиняя нам вреда. С нашей стороны не откликнулось ни одно орудие. Гитлеровцы успокоились, стихли.
— Пошли, наверное, погреться, — заметил Тулов, посмотрев на часы. — Минут через пятнадцать снова начнут швыряться снарядами для смелости.
Мы с подполковником стояли около командирского танка, с другой его стороны трое танкистов тихо о чем-то беседовали.
— Хотелось бы увидеть, как через часок гитлеровцы запляшут под музыку наших артиллеристов, — продолжал Тулов. — Да-а, каша, чувствую, будет густая…
О, какой этот час был длинный! Мы частенько поглядывали на часы, встряхивали их, думая, что они остановились. Шалили немного нервы. Угнетала напряженная тишина. Сотни обрывистых мыслей путались в голове.
— Анайко! — позвал Тулов своего механика-водителя. — Ты бы на дорожку рассказал нам что-нибудь из своих приключений. Все скорее время пройдет.
Танкист поспешно направился к нам, но не успел промолвить и слова, как где-то по ту сторону Волги раскатисто грохнула дальнобойка, и над рекой прокатился оглушительный гром сотен пушек. Стукнув рукой по броне, Тулов воскликнул:
— Итак, начался суд!
А грохот быстро нарастал, сливаясь в общий, никогда мною не слыханный гул, от которого вздрагивал воздух, шумело в ушах. Постепенно пальба пушек началась и на правобережье, ближе к нам, и казалось, будто вся низина излучины Волги кипит огненным извержением. Над нами шипело и выло. Длинные раскаленные языки реактивных снарядов зловеще неслись за бугор. Я был изумлен такой мощью артподготовки, которая бушевала, все нарастая.
— Ах, молодцы! Молодцы! — воскликнул Тулов, топчась на снегу. — Это же черт знает что! Слышат ли нас Донской и Юго-Западный.
— Оце ж вам русски яйки и курки! — прокричал Анайко, погрозив кулаком в сторону запада, и пропел: