– Тебе стало плохо. Ты проспал целые сутки! – воскликнула Оксана.
– А как ты оказалась здесь?
– Мне позвонили, мой номер был единственным чужим в твоём телефоне, остальные номера – это номера твоих коллег. Почему ты не сказал мне, что одинок? Оказывается, у тебя совсем нет родных.
– Ну…– смущённо протянул Михаил, не желая лгать. Голос в ухе молчал, будто не пришёл в себя одновременно с Михаилом.
– А ты знаешь, Олив тоже здесь!
– Нет, не знаю, откуда же мне знать, – рассудительно произнёс Миша и тут же подскочил на кровати. – Как здесь? Почему здесь? Он не должен…
– А его тоже рвало, как и тебя, весь дом нам изгадил. Вы где-то ужинали вместе?
– Н-нет.
– Странно всё это. – задумчиво сказала Оксана. – Вы на одной линии живёте? Ты пил сырую воду? Возможно, у тебя норовирус. Это страшное заболевание, сопровождаемое…
– Да не пил я сырую воду, – досадливо поморщился Миша.
Оксана притормозила свои стремления поставить диагноз вперёд врачей.
– Оказывается, ты совсем недавно тут работаешь…
– Да. Я же говорил, что раньше жил в …другом месте.
– А что, родных у тебя совсем-совсем нет?
– Нет, здесь у меня нет родных. «Сейчас она спросит тебя: а где есть? И ты опять будешь много и долго врать,» – Мише показалось, что пробудившийся голос даже руки потёр от предвкушения такого удовольствия.
Но Оксана не спросила, она просто сказала:
– Здесь у тебя есть я. Этого вполне достаточно.
Женщина взяла руку мужчины в свою и нежно-нежно, едва касаясь губами, поцеловала его ладонь. Михаил улыбнулся и выдохнул. Всё было хорошо и правильно, так как должно быть.
«Ты уверен?» – вмешался вечный спутник.
– Я уверен, – ответил Михаил.
– В чём? – не поняла Оксана.
– Я уверен, – теперь уже прошептал Миша, закрывая глаза. Он лежал на больничной кровати, такой слабый, жалкий, осунувшийся, с чёрными кругами под глазами, ярко выделяющимися на его бледном худом лице, и улыбался: Оксане, себе, своим мыслям и даже голосу в ухе. Он улыбался миру, этому ноющему от вечной неудовлетворённости, торопливому, суетному, изменчивому, неверному, но такому прекрасному миру, в котором ему посчастливилось жить…
Голос в ухе и хмыкал, и кашлял, и стонал, но Михаилу было всё равно. Он был счастлив. Сейчас. В эту самую немыслимо короткую и бесконечно длинную минуту, которая, он знал, больше никогда не повторится, проживи он на этом свете хоть ещё столько же лет, сколько прожил.
И от этих его бесконечно счастливых раздумий розы в палате не расцвели, солнце не заглянуло в окно, потные подмышки не заблагоухали удушающим ароматом ванили и сладкой ваты, – ничего особенного не произошло, потому что счастье всё-таки находится внутри той самой полу-эфемерной субстанции, в существовании которой многие до сих пор сомневаются, но только не Михаил с его усталыми глазами, блестящими от выступившей солёной влаги.
***
Катерина боялась заходить в палату. С одной стороны, как всякий добрый и сострадательный человек, она считала себя ну просто обязанной навестить больного. Но с другой… во-первых, они расстались, он больше не её герой, да и вообще никакой не герой: то в обморок падает невзначай, то ненавязчиво блюёт на её вымытый пол, во-вторых, он её серьёзно и обидно оскорбил.
Женщина собралась с духом… повернулась спиной к двери и бросилась бежать прочь от палаты, по коридору, из больницы, на улицу.
Глава 18
В помещении ощущался лёгкий запах хлорки. У Наташи выдалось свободное время, и она позволила себе присесть на мягком кожаном диване в центральном зале интерната. Некоторые клиенты дома престарелых, собравшись за круглым столом, готовили коллективную аппликацию для конкурса, посвящённого дню пожилого человека.
Никогда, ни за что на свете, – решила для себя санитарка, – она не станет праздновать этот день. Хоть в семьдесят лет, хоть в сто. Старость представлялась ей противоестественным, отвратительным, ужасным процессом. Как будто сама природа, поняв, что от старого человека ей уже не будет никакого проку, оставляла его на произвол судьбы, полностью отказываясь от него. И несмотря на действительно хороший уход персонала за обитателями дома-интерната, приятную, благожелательную, по-домашнему уютную атмосферу, Наташе казалось, что старики притворяются счастливыми, играют в счастье, потому что ничего другого им больше не остаётся. И каждый раз, уходя домой, она жалела их, потому что её, Наташу, там за дверями ждала другая, такая разная жизнь, а их участью были эти, пусть и тёплые, но те же самые, неизменные, вечные, белые стены.