– Спасёшь… супергерой ты наш.
– Может, и не супергерой, но крылья у меня какие-никакие всё-таки есть.
Олив зыркнул на него исподлобья:
– Простая девка, как здесь говорят, не в себе. Зачем столько стараний?
– Не наша забота это выяснять, наше дело помочь.
– И как?
– Катя рано или поздно решится, нам важно узнать, когда она поедет и поехать следом.
– Ладно, – махнул рукой Оливьер. – Пока ничего другого в голову не приходит. Со мной она об отце разговаривать отказывается, а то я бы уж постарался.
– Не навреди.
– Это ты… медик… не я.
Михаил ничего не ответил, просто вышел из машины Олива и попал в плен белого тёплого пушистого снега. Олив смотрел ему вслед, пока не зарябило в глазах, затем завёл автомобиль и уехал. Он поехал туда, куда теперь постоянно, повинуюсь какому-то непонятному и странному зову, стремилась вся его падшая сущность. К Кате, этой простой и сложной женщине, которая, как говорят здесь, была не в себе. Любовь? Нет, Олив если и мог себя заставить поверить в любовь, то полюбить себя он точно не смог бы заставить. Он не понимал и не хотел понимать, что именно толкает его к Кате. Он скорее уповал бы на жалость, но и это чувство ему было вовсе несвойственно. Поэтому он перестал думать об этом. Он просто жил, почти что человеческой жизнью.
***
Михаил смотрел на Оксану, осторожно трогая взглядом каждую чёрточку её недовольного лица, и любил её. Он любил её отнюдь не любовью восторженного юноши, замирающего только от одного нежного взгляда своей избранницы, не любовью пылкого опытного ловеласа, сгорающего от неукротимой страсти и даже не уверенной любовью настоящего мужчины с большой буквы «М», такого самого, о котором якобы мечтает каждая нормальная женщина. Он любил её как высшее творение Создателя Вселенной, не сознающее, что является таковым. Её – красивую, даже в своём недовольстве, трогательную, даже в приступе гнева, прощающую, даже в ярости, повинную, даже во грехе. Она была человеком. И он любил в ней человека, такого, каким он был задуман, пославшим его.
Глава 29
– Женщина. Молодая. По земным меркам, – голос звучал официально и сухо. – За неё очень просили.
– Не сама? – удивился Олив. – А то они обычно всё сами выпрашивают.
Помощник скосил на него взгляд:
– Не сама. Сама бы она не смогла.
Михаил терпеливо слушал и ждал, когда Помощник дойдёт до сути дела. Он знал умение Оливьера ходить вокруг да около, напускать туману и сопротивляться очевидному, уводя собеседника в гущу ненужных отвлечённых событий.
Знал об этом и Помощник, поэтому, кашлянув, продолжил, перебив пытающегося сказать что-то неладное Олива:
– Так вот. Пойдёте вы оба.
– Оба? – эта ничтожная так важна для вас? – поразился Олив.
Помощник снова скосил на него глаза, но на этот раз промолчал, потому что в зал вошли Двое. Первый и Другой.
Первый кивнул, позволяя Помощнику продолжать.
– Женщина. Молодая. Оставляет своего парализованного отца в доме-интернате для инвалидов.
– И за неё потом ещё кто-то молился? – Олив присвистнул от восторга, но натолкнувшись на взгляд Первого замолчал, уставившись в прозрачный пол.
– Она любит отца. Но его болезнь … вывела её из строя. Она… не в себе.
– Рехнулась что ли? – снова не вытерпел Олив. – С катушек слетела?
«Откуда у него такие выражения?» – поразился Михаил.
– Примерно так, – кивнул Помощник. – Теперь её две. Её воображение создало двойника. Подружку, наперсницу. Ни одна из них не понимает, что другая ненастоящая.
– Она в больнице? – подал голос Михаил.
– Нет. Чужим до неё нет дела, близких у неё почти нет. На людях она ведёт себя вполне адекватно. Пока никто не догадывается, а если и догадываются, считают, что это не их дело.
– Нормальные люди, – снова вставляет Олив и пожимает плечами.
«Нормальные люди? А разве нормальным людям нет дела до других нормальных людей?» – снова поразился Михаил. – «Или даже до ненормальных.»
– А кто тогда за неё молится? – справедливо удивляется Михаил. – Если дела никому нет.
– Кто-то молится, сейчас это не имеет никакого значения, – отвечает Помощник, вопросительно взглянув на Первого.
– Продолжаю, – Помощник помолчал. – Другой настаивает, что это их забота, а никак не наша.
Другой величественно кивает, молча.