Описав большую дугу, Кирьянов откровенно зевнул. Должно быть, он уже вжился в новую реальность — не было ни малейшего интереса к происходящему, все осточертело за три дня, саванна опостылела, твари надоели, стрелять надоело, хотелось вернуться на базу, жахнуть добрый стакан и отправиться на берег, в беседку, к Тае, обрести полное отдохновение души и тела…
Справа его обогнал на приличной скорости однотипный аппарат, зеркально сверкающий наконечник копья, сбросил скорость, поравнялся, и прапорщик Шибко помахал рукой. Кирьянов нейтрально кивнул. После известных открытий он совершенно не представлял, как ему с прапорщиком держаться. Одно дело — узнать от центрального информатория, что в подразделениях Структуры служит масса народа, выдернутого из самых разных исторических периодов за пару часов до неизбежной смерти в таковых, причем народ этот сплошь и рядом воевал не за самые светлые идеалы не на самой правильной стороне, но что поделать, если по своим деловым качествам, складу характера и прочим параметрам именно он идеально подходит для работы во благо Галактического Содружества. И совсем другое — нос к носу столкнуться с этаким вот субъектом, преспокойно бряцающим железками со свастикой и вовсе не намеренным посыпать главу пеплом оттого, что дело, которому он служил, оказалось исторически порочным и осужденным всей прогрессивной галактической общественностью… Он не испытывал особых эмоций — просто не знал, как ему держаться…
Третий аппарат, белоснежный и сверкающий, что твой архангел Божий, свалился из безоблачного неба в крутом вираже, выполнил классическую “мертвую петлю” и развернулся к ним острым носом…
Все произошло на глазах Кирьянова, молниеносно и неожиданно, так что он едва успел бросить машину в сторону. Новоприбывший открыл огонь с близкой дистанции, и вместо привычных пучков фиолетовых молний из его бортовых пушек ударили синие дымные лучи, ослепительные, оглушительно трещавшие, уперлись в аппарат Шибко, и тот, словно получив мощнейший удар огромным невидимым кулаком, бессильно дернулся, задрал нос, вмиг став из белоснежного опаленным, черным, провалился вниз, а вслед за ним и атакующий, будто налетев на невидимую стену, затормозил в воздухе так, что Кирьянову невольно почудился оглушительный лязг-дребезг-хруст (а то и не почудился, право!), и в следующий миг отвесно скользнул к земле, словно выброшенный из окна утюг…
В полной растерянности Кирьянов сначала проскочил по инерции мимо. Опомнившись, развернул машину, снизился, вошел в отчаянное пике, приземлился, практически упал в высокую траву, ломая верхушки жесткого корявого кустарника, рядом с двумя подбитыми машинами, лежавшими на сухой земле почти что бок о бок, в паре метров друг от друга.
Откинув назад прозрачный колпак, выскочил. Но прапорщик Шибко опередил — он уже стоял на земле рядом со своим обгоревшим истребителем, крутя головой в некотором обалдении, пытаясь вернуть себя к реальности.
Внутри кабины атаковавшего ничего не удавалось рассмотреть — ее напрочь заволокло густым сизым дымом, от машины за версту воняло горелой пластмассой и еще чем-то схожим, чад паленой синтетики забивал горло, но Кирьянов все равно кинулся вслед за прапорщиком, Тот, отвернув лицо и жутко перхая от хлынувшего наружу дыма, уже вытаскивал за шиворот кого-то безвольно обвисшего, перевалил через борт, поволок в сторону. Кирьянов наконец добежал, помог, тоже отчаянно кашляя. Вдвоем они оттащили Митрофаныча подальше, опустили на траву. Оружейник пошевелился, перевернулся на живот и, упираясь ладонями в землю, принялся ожесточенно блевать, кашляя, содрогаясь всем телом. Хорошо еще, ветерок относил вонь горелой пластмассы в другую сторону. Прапорщик Шибко двумя пальцами вытянул из нагрудного кармана пачку сигарет. Дышал он почти нормально, и лицо казалось почти спокойным, но руки все же подрагивали, и губы кривились.
— Нутром чувствовал, право слово, — наконец выговорил он, двумя пальцами поддерживая в углу рта зажженную сигарету, глядя куда-то сквозь Кирьянова прозрачными синими глазами. — Давно к тому шло, но тогда в каминной глазыньки у него стали дозревшими… — Он произнес длинную затейливую фразу на неизвестном Кирьянову языке, судя по интонации, определенно матерную. — Кулибин, мать его, Левша доморощенный, народный умелец, гений-золотые руки… Это ж уму непостижимо, расскажи кому — не поверят. В жизни бы не подумал, что можно кустарным образом, чуть ли не голыми руками переделать излучатели на убойный залп… На один-единственный, правда, вон как все замкнуло-коротнуло, но все равно, уважаю… Ум-мелец, чтоб тебя!
Оружейник, все еще дергаясь в последних приступах рвоты, сдавленным голосом отозвался:
— Все равно урою, сука власовская, еще не вечер…
— Остынь, хрен старый, — сказал Шибко почти спокойно. — Ишь… Ярость благородная вскипает, как волна… Я бы еще понял, сокол, будь ты фронтовичком, но ты ж всю жизнь проторчал в тылах, и не просто в тылах, а в галактических…
— Куда родина поставила, там и торчал! — прохрипел Митрофаныч, тщетно пытаясь подняться на ноги. Хриплый кашель гнул его к земле. — И торчал, промежду прочим, в наших тылах, на своей стороне!
— Ну, предположим, я тоже болтался не на чужой передовой, а на самой что ни на есть своей, — произнес Шибко совсем бесстрастно. — Это ведь как посмотреть…
— Все равно урою, власовская морда, — уже другим тоном, безнадежным и вялым, пообещал Митрофаныч, кое-как усевшись и упираясь в землю кулаками. — Ур-рою…
— Ох, не уроешь, старина, — сказал Шибко, тускло улыбнувшись. — В себя придешь, вспомнишь про уставы, регламенты и правила, прикинешь на трезвую голову… Охолонешь.