«Как бы нас не подстрелили».
«Здесь тихо, — отвечает Викентий, — одни студенты. Они приходят гулять».
«Мне кажется, вон у того ружьё».
«Нет, это трость», — успокаивает Викентий.
«А у того?»
«Это дудка. Кстати, — он пристально глядит на неё, — где твой красный берет?»
Она хватается за голову.
«Боже! Я его позабыла! Надо слетать».
«Но, может быть, завтра?» — говорю я.
«Нет, нет. Сегодня. И непременно!» Она взмахивает серебристыми крыльями и поднимается над прудом.
«Только быстрее!» — кричит Викентий.
Розовый цвет шампанского меркнет в бокалах. Оно становится апельсиновым, бронзовеет. Солнце глубоко пало за крыши домов, но небо ещё золотое. Играет духовой оркестр. Пары разгуливают по аллеям. А мне всё грустней. Лопаются последние пузырьки в бокалах. Её всё нет.
«Что-то мне беспокойно», — говорю я.
«Ничего, ничего, — Викентий берёт книгу, раскрывает её. — Вот тут сказано: “Не беспокойтесь по пустякам”».
«Какой же пустяк? — возражаю я. — Ты сам беспокоился. Говорил, не безопасно».
«За тебя, — отвечает Викентий, — но её-то никто не тронет».
«И всё-таки, — говорю я, — и всё ж…»
Я замолкаю. Викентий рассказывает длинную историю про кота-рыболова, который удит тут по ночам. Я зеваю. Как долго её нет. И всего-то слетать на подмосковную дачу. Я даже подрёмываю слегка, уж очень длинен рассказ про кота-рыболова. Внезапно звонит телефон. Чёрный телефон на белом столике.
«Это она, — говорит Викентий, — бери же, бери».
……………………………………
Надо мной стоит Вера Петровна и протягивает телефонную трубку На ней цветастый халат, в зубах сигарета. Она улыбается, подмигивает.
— Милый голосок.
Я вскакиваю.
— Сколько времени?
— Берите трубку. — Она ставит телефон на пол и уходит, посмеиваясь.
— Алё?
— Это я. — Слабый голос в трубке. — Я стою на улице, и мне страшно.
— Сколько времени? Где ты?
Оказывается, тут, на перекрёстке. Ушла из дома и боится вернуться назад. Чертыхаясь, начинаю одеваться. Гляжу на часы, половина второго. Бог ты мой. Вера Петровна бросает из полуоткрытой двери комнаты:
— Ключи не забудьте, Ромео.
На улице зябко. Скудно горят фонари. Она закрылась в телефонной будке. Дрожит.
— Что случилось?
— Не знаю. Я проснулась, мне стало страшно. Я убежала из дома.
Я обнимаю её, пытаюсь согреть.
— Это бывает. Я тоже вскакивал в детстве. Что тебе снилось?
— Не помню.
— Пойдём, я тебя провожу.
Мы медленно бредём на Святую. В доме прохладно, дрова прогорели. Я начинаю хлопотать у печи, разжигаю огонь. Она забирается в одежде под груду одеял.
— Извини, что так поздно…
— Ничего. Надо выпить чаю, согреться, и ты уснёшь.
Господи, сердце щемит. Этот жалкий огонь в печи, холодная комната, груда одеял. И она, совершенно одна. Где эти треклятые родители? Если б я мог тут остаться… Даже слов подобающих найти не могу, бормочу только:
— Комитет послезавтра. Тебя вызывают. Ты знаешь?
Молчанье.
— Я и сам думаю, что лучше тебе не ходить. Заболей, как всегда.
Молчанье.
Закипает чайник. Но когда я наливаю стакан, она уже спит, накрывшись с головой. Я долго сижу рядом. Горячий стакан в моей руке остывает…
Заседание школьного комитета ведёт Маслов. Секретарь, десятиклассник Матвеев болеет, а Маслов, конечно же, его заместитель. Мне кажется, скоро этот человек займёт кабинет директора и, расхаживая по паркету, как Наполеон, будет вопрошать: «Ну, как наши дела, Николай Николаевич?»
Гончарова тоже член школьного комитета. Кроме них, несколько десятиклассников, я знаю их только в лицо, и робкая восьмиклассница, теребившая всё заседанье косичку и робко глядевшая на «старших товарищей».
Маслов сразу взял быка за рога.
— Мы очень рады, что на нашем заседании присутствует учитель литературы Николай Николаевич. Мы не хотим зря расходовать его время, поэтому сразу приступаем к вопросу, в котором он мог бы помочь.
— Одну минуточку, — сказал я. — Ты, конечно, имеешь в виду вопрос с Арсеньевой?
— Не только, Николай Николаевич. Члены комитета считают, что этот вопрос очень важен. Он имеет отношение не только к Арсеньевой. Арсеньева всего лишь один пример.
— Какой вопрос? — спросил белобрысый десятиклассник.
Маслов повернулся к нему с серьёзным озабоченным видом.
— Ты, Мотылёв, не знаешь, потому что отсутствовал на прошлом заседании.