Де-юре избрать нового Императора мог только Сенат и только из числа действующих сенаторов. Ведь императорский титул был расширением полномочий Верховного канцлера, а тот был председателем Сената.
Де-факто большинство современных политиков на тот Сенат плевать хотело. Его задача — брать взятки и подписывать законы, подготовленные Императором. Реальная власть в Галактике принадлежит совсем другим разумным.
Но отвязаться от этой формальной зависимости Палпатин не успел. Да он и не сказать чтобы сильно спешил отвязываться. Ему выгодно было оставаться до поры до времени выборным должностным лицом. «На все ваши претензии дам я ответ — у меня есть Сенат, а у вас его нет». Он умело балансировал между тремя ликами могущества. Был единственным форсъюзером в Сенате и среди имперских чиновников; единственным публичным политиком среди чиновников и тёмных форсъюзеров; единственным способным отдавать приказы на столь высоком уровне среди одарённых и сенаторов.
Пожалуй, триумвират из могущественного одарённого, влиятельного сенатора и талантливого гранд-моффа или гранд-адмирала смог бы бросить ему вызов. Но формирование подобного триумвирата было столь же фантастично, как и появление единственного конкурента, сочетающего все три ипостаси власти. Палпатин своё дело знал и сделал подобные союзы совершенно невозможными. Хотя они и до Войны Клонов были редки.
Но теперь это тщательно выстроенное равновесие обернулось сплошным кошмаром. Все сенаторы мучались единственным глубоко философским вопросом — что бы такого изменить, чтобы ничего не пришлось менять⁈ Они бы с радостью проголосовали за любого, кто пообещал бы им возможность и дальше ничего не делать — днём нажимать кнопки по приказу, а по ночам кутить в пентхаусах с отборными шлюхами. Но именно этого единственного никто им обещать не мог. Да и мало кто хотел, на самом-то деле. Разница между кандидатами на трон заключалась только в том, что половина из них планировала распустить Сенат сразу и целиком, а вторая — устроить ему основательную чистку, усадив во все кресла своих верных разумных. Тоже вполне естественные желания для тех, кто в последние годы делал реальную политику. Но вот со столь же естественными желаниями сенаторов они не совмещались аж никак.
Амедда, чагрианин высочайшего интеллекта и прекрасного образования, это всё прекрасно понимал. Понимал, вероятно, лучше любого другого разумного в Галактике. Таркину было его даже жаль, хотя Амедда сейчас формально обладал наивысшей в Галактике властью — постом, за который триллионы разумных не задумываясь продали бы душу… ну, или что там её заменяло. В глазах Маса Уилхуфф читал откровенную зависть. Воистину, лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме, как говорили на родине Аккорда. Власть гранд-моффа над его сверхсектором меньше, но сейчас она незыблема. Власть Великого Визиря над Империей больше, но нечего и мечтать её удержать. Тут, считай, повезёт, если удастся уйти с поста живым и не совсем без штанов.
Высшая ирония заключалась в том, что Амедда бы охотно поменялся с ним местами… но и Таркин бы с не меньшей охотой принял такой обмен, будь он в принципе возможен. Окажись он сейчас в кресле ИОИ, шард Аккорда решил бы все эти проблемы за неделю без особого труда. Управлять Империей для него проще, чем сверхсектором, потому что это более обширная система. Но оказаться там Таркин объективно не мог, а потому и не пытался.
— Хорошо, Таркин, допустим, я готов закрыть глаза на некоторые… недоразумения, бывшие у вас с покойным Императором. Допустим, я приму вашу сделку. Какие гарантии вы можете мне дать, что не откажетесь от неё и не ударите мне в спину в решающий момент?
— Мы же политики, Визирь, какие вообще могут быть гарантии в нашем деле? Вы тоже можете в любой момент отказаться от своей части сделки, объявить меня предателем и отозвать с поста. Но пока выгода от взаимной поддержки больше, никто нам не мешает пользоваться этой выгодой.
— Разница в том, что об отзыве с поста гранд-моффа вы узнаете незамедлительно, Таркин. А я о вашем заговоре — или просто бездействии вместо обещанного содействия — могу узнать слишком поздно.
— Хотите сказать, лучше известный враг, чем ненадёжный союзник?