***
Лишь ради своего Эрика отныне жила Адельгейда. Он был не только её надеждой, но и среди местных жителей, несмотря на малый возраст, уже снискал всеобщее уважение и ореол человека, отмеченного богами. Мальчик рос очень необычным и странным. До четырёх лет он вообще не подавал признаков речи, хотя всё понимал, казался очень любознательным и быстро выучился ходить. Когда, наконец, начал говорить, то много слушал и держался со всеми людьми (независимо от их происхождения) очень приветливо и доброжелательно. Подобное поведение сперва вызывало недоумение и настороженность у подданных и даже презрение со стороны Леонхарда и его ближников. Но малыш вёл себя очень спокойно и уверенно, что постепенно рассеяло подозрения и недоверие местных обитателей, а равнодушному отцу (по большому счёту) было на всё наплевать.
В пять лет Эрик бесстрашно и подолгу любил проводить время на верхней площадке донжона, откуда с головокружительной высоты открывался захватывающий вид на просторы бескрайних мрачных лесов, казалось, протянувшихся до самого горизонта. С этого же возраста он активно общался (правда, в основном слушал) с воинами и работниками, служившими в замке, а затем не брезговал заводить знакомства и гулять с детьми окрестных жителей. Две сотни душ, составлявших сейчас население марки (хижины-дома которых располагались неподалёку), были довольно независимыми от своего графа: они лишь отдавали ему десятину из своих выращенных продуктов, живности и промыслов и иногда попадали в сферу его окружного суда. Но взамен могли, при возникшей угрозе нападения врагов, рассчитывать вместе с семьями, добром и скотом отсидеться за стенами крепости.
Наследник вместе с сопровождавшим его хромым Райхардом нередко задерживался в хуторах поселян. Мать это не сильно беспокоило. В целом, она не возражала, не желая, чтобы ребёнок был свидетелем дебошей отца или попал под горячую руку Леонхарда с его присными во время их пьяных оргий. Именно старый Райхард сообщил ей, что к её сыну, собираясь в одной из усадеб дождливыми или снежными вечерами, сходятся послушать его удивительные и занимательные сказки не только дети, но и их взрослые родители. По словам пожилого воина, таких красочных и увлекательных историй ему никогда слышать не доводилось. Как их выдумывает Эрик или откуда может знать подобное — никто понять не мог. Но людям это давало хоть какую-то отраду в этом вечно пасмурном мире.
Полутора десятку бойцов, которые несли однообразную службу в замке и составляли воинский отряд графа, мальчик предложил несколько игр. И вскоре борьба на руках (Эрик называл её «реслинг»), шашки, нарды, домино и «морской бой» (так их именовал ребенок) стали их повседневными развлечениями.
Повсеместное удивление вызывала и тяга Эрика к чистоплотности. Он постоянно мыл руки щёлоком из древесной золы, по утрам обязательно умывался. Для удобства этого он даже ввёл в обиход диковинную вещь, приведшую слуг в замешательство. Так, работники по его указанию подвесили большой глиняный горшок на стену. В нём на донышке было проделано узкое отверстие, в которое подросток вставил гладкую палочку с утолщением на конце. Ёмкость ежедневно наполнялась водой, и когда свободно движущийся деревянный стержень приподнимался ладонями вверх, тонкая струйка лилась в руки. Вечером он непременно чистил зубы специально сделанной палочкой с насаженной на ней щетиной кабана. Часто просил, чтобы ему грели в бадье воду для омовений, и требовал чистую одежду. Пил только ключевую воду или кипячёные настои либо узвары — от другой отказывался наотрез. Пищу также принимал лишь из хорошо вымытой посуды.
Многое в нём поражало мать. Так, в шесть лет он пришёл к столу с какой-то «ложкой», которую по его просьбе вырезал из дерева пожилой работник Хенрик. Есть кашу, набирая еду хлебной лепёшкой, или хлебать похлёбку, просто выпивая жидкость из тарелки, ему было несподручно. Женщине когда-то рассказывали, что похожие приборы раньше использовались в землях Рима. Но откуда сыну стало об этом известно? Да ещё эта причудливая четырёхгранная «вилка», выточенная из кости тем же слугой? Брать куски мяса и овощей руками Эрику отчего-то тоже не нравилось. Адельгейда в юности видела, как один из очень богатых приезжих купцов (выходец с юга) пользовался такими штуками, но он держал ручку «ложки» в кулаке, а не изящно пальцами, как сын. И двузубой «вилкой» именитый торговец только накладывал себе еду в миску, но не принимал с её помощью пищу. Да уж, непонятно… Но когда мать спрашивала сына про эти странности, тот лишь пожимал плечами и отвечал, что сам не знает.