На другой день, с такой же пунктуальностью, повторялось то же самое. Ничто никогда не нарушало и не омрачало эту жизнь.
Как же могло случиться, что Луиза, которую он, возвратясь в два часа ночи, застал в постели спящею безмятежным сном, как могло быть, что она, всегда встававшая в семь утра, в девять часов все еще не выходила из спальни, а служанка Джованина на все его вопросы отвечала:
— Госпожа спит и просила ее не будить.
Но вот пробило четверть десятого, и кавалер уже собирался, не в силах побороть тревогу, сам постучаться в спальню Луизы, как вдруг она появилась на пороге столовой, немного побледневшая, с несколько усталым взглядом, но в этом новом, необычном облике еще более привлекательная.
Он шел с намерением побранить ее и за столь долгий сон, и за беспокойство, которое она причинила ему; но, когда увидел нежную, ясную улыбку, озарившую это прелестное лицо, словно утренний луч зари, он в силах был только любоваться ею; он улыбнулся в ответ, ласково сжал ладонями ее белокурую головку, поцеловал в лоб и в мифологическом стиле, в то время еще не успевшем устареть, любезно произнес:
— Супруга дряхлого Тифона заставляет себя ждать; значит, она наряжалась, чтобы предстать как возлюбленная Марса!
Луиза густо покраснела и склонила головку на грудь кавалера, словно хотела укрыться в его сердце.
— Друг мой, этой ночью мне снились такие страшные сны, что право, до сих пор мне не по себе.
— Неужели эти ужасные сновидения лишили тебя аппетита?
— Боюсь, что лишили, — отвечала Луиза, садясь за стол.
Она сделала над собою усилие, но тщетно: ей казалось, будто горло ее сжато железной рукой.
Муж с удивлением наблюдал на нею, а она чувствовала, что под его взглядом краснеет и бледнеет, хотя он смотрел на нее скорее с тревогой, чем с недоумением. Внезапно до их слуха донеслись три размеренных удара — кто-то стучался в калитку сада.
Кто бы то ни был, появление его было для Луизы желанно, ибо отвлекало кавалера от беспокойства, а ее избавляло от смущения.
Поэтому она торопливо встала из-за стола, чтобы самой отворить калитку.
— А где же Нина? — спросил Сан Феличе.
— Не знаю, — отвечала Луиза, — должно быть, вышла.
— Во время завтрака? Зная, что хозяйке нездоровится? Быть того не может, дорогая!
В калитку снова постучали.
— Позвольте мне отворить, — сказала Луиза.
— Нет, нет. Это мое дело. Тебе нездоровится, ты устала. Сиди спокойно, я так хочу.
Кавалер изредка говорил: «Я так хочу», но говорил так ласково, так мягко, что это звучало как просьба отца, обращенная к дочери, а отнюдь не как приказание мужа жене.