Она наклонилась ко мне. Поцеловала в спутанные волосы на макушке. Я замычал, будто во сне, и повернулся на другой бок; флакон с лосьоном для рук, украденный из ее шкафчика, нажал мне на ногу. Кому там молится Барти? Кришне всемогущему? Который поднимал слонов на ладони и, дохнув, повалил Гималаи. О Кришна! Убери ее! Проглоти ее! Сбрось ее в Аравийское море!
— Фальшивый француз. Теперь сумасшедший русский. Боже, он грозил покончить с собой, если я его не поцелую. Сказал: «Пойду в мастерскую и съем свои краски». Не надо было. Целовать его. Это должно было стать моим вкладом в искусство. Ты бы видел эти вензеля и загогулины. Совершенно заморочил Бетти. Как тогда Норман. Ха-ха! Ты помнишь?
Я помнил. Они со Стэнли достали старый холст и втирали в него краску ногами. Потом купили роскошную раму с бронзовой табличкой. И сами отвезли его в галерею. «Нацисты в Норвегии» Яна Шмеера.
Мать наклонилась надо мной. От нее пахло вином.
— Поцелуй был неважный. Не в губы. Но Максим сказал, что он разбудил в нем зверя. Зверя! А сам с посудным полотенцем. Ах, я мило провела вечер. Но ты! Ты такой строгий. Ты строгий сын. Ты думаешь, мне все легко, потому что тебе все давалось легко. У меня ничего не осталось от моей прелести, милый Ричард. Я должна щипать их за щечки. Боже, я смеюсь их шуткам. Я фея, всеобщая любимица. Да, да, да, он хотел не только поцелуя. Он торчал там не ради посуды. Знаешь, что меня спасло? То, что через две недели я буду в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса. Меня приняли! Ты не один получаешь письма. У меня тоже есть — в сумочке. Сейчас не смогу найти, я наклюкалась. Мы оба теперь студенты. Да, мой умненький, я стану магистром наук. И я подумала: свежеиспеченный социальный работник не тратит время, валяясь в обнимку с Распутиным. Я буду помогать людям. Почему я плачу при этой мысли? Ох, Боже… слезы. Дети. Ущербные дети. Специальность Лотты.
Это прозвучало настолько иронически, что мне захотелось громко рассмеяться. Вдобавок я вспомнил, как кудахтала Бетти над несравненной пластикой Яна Шмеера. Но бороться мне пришлось не со смехом. С накатившей волной тоски.
— Незачем мне плакать. Если бы я поехала домой с Максимом… нет. Знаю, я пожалела бы об этом. Так что теперь я приговариваю себя к одинокой жизни. А ты тоже одинок, мой милый Ричард? Без Мэдлин? Мы найдем способ обходиться своими силами. Ты меня понимаешь? Конечно, понимаешь! Что здесь происходило, мой мужчинка? Что мой мужчинка делал под одеялом?
С пьяной неуклюжестью она легла рядом. Я почувствовал, как ее рука шарит под одеялом. Она скользила поверх простыни. Сердце у меня замерло — и заколотилось от жуткого глухого удара.
Лотта охнула и села рывком. Удар повторился, — но это не сердце билось о ребра. Удар донесся из комнаты Бартона. Мы очень давно этого не слышали, Лотта и я, и почти убедили себя, что больше никогда не услышим.
Трах!
Она вскочила и, спотыкаясь в темноте, пошла к ванной.
Трах!
Кровать дрогнула, словно началось землетрясение. Но это было не оно. Это Барти бился затылком о стену своей спальни.
Лотта зажгла свет в ванной. Я сорвался с места, на ходу заворачиваясь в полотенце, и распахнул дверь. Брат полулежал на матраце одетый. У нас на глазах он стукнулся о стену затылком. На стене уже был кровавый кружок. Лотта бросилась к нему.
— Барти! Перестань! Умоляю тебя.
В комнате пахло благовониями. На комоде стояло изображение восьмирукой богини.
— Барти, привет, — сказал я по возможности ровным голосом. — Я не слышал, как ты пришел.
— Только что пришел. Пешком. Всю дорогу пешком.
Лотта спросила:
— Но почему? Почему пешком? Да еще ночью. Что-то случилось. Что случилось, скажи.
Барти перестал качаться. На лице его появилась улыбка. Он сказал:
— Ничего не случилось. Ничего важного. Только в земном мире.
Бартон, прошу тебя, не говори так. — Лотта крепко обняла его. — Мы в земном мире живем. Посмотри на свою бедную головку. Она из плоти и крови.
Я наконец закрепил на себе полотенце.
— Барти, в чем дело? Почему ты так поздно? Почему не сел в автобус на Сансете?
Он посмотрел на меня влажными блестящими глазами. Потом деловито ответил:
— Они уже не ходили. Поздно. Душа свами покинула тело.
Лотта тихо и жалобно застонала.
— Не может быть. Барти, что ты говоришь?
— Мы ждали, чтобы он заговорил. Он сидел на земле. Вот так. — Он принял сидячую позу, скрестив перед собой ноги и положив ладони на колени. — Но он не успел открыть рот, как я увидел, что она отлетела. Его душа. Такой маленький человечек, ростом с большой палец. Барти видел ее. Один Барти. Потом что-то вышло из его уха. Мы все видели. Что-то мокрое. Вроде воды. Он упал. Он был просто пустым сосудом.