На границе погода переменилась. Высокая дымка уступила место густым, грязного цвета тучам, висевшим над бурыми и зелеными в те годы холмами. Время от времени заходящее солнце бросало вверх лучи, похожие на зубцы короны, или высвечивало вдалеке клочок земли. От тучи к туче горизонтально проскакивали немые молнии. Штук пять крупных капель ударились о ветровое стекло. Теперь даже Барти умолк, глядя на грозную панораму долин и холмов, на которых раскинулся город Тихуана.
Мы с Бартом уже бывали в Нижней Калифорнии, выезжая туда всей семьей на экскурсии из знаменитого отеля. У меня сохранилась фотография: Лотта и Норман улыбаются сзади в коляске, а мы с Барти — верхом на осле, раскрашенном под зебру. Фоном — искусственные кактусы и высокий банан. На всех, кроме меня, смешные сомбреро, у Барти — с надписью «Сиско Кид»[63]. Мы всякий раз смотрели хай-алай — Тихуана, кажется, была ее столицей, ее Куперстауном[64] — и прогуливались по главной улице, ничем не отличавшейся от Олвера-стрит в Лос-Анджелесе. Там я купил латунный перстень с черепом, зазеленивший мне палец, там сосал сочный сахарный тростник, оттуда привез домой прыгающие бобы, и они прыгали, пока не умерли червячки внутри.
Теперь мы оставили машину на окраине и пошли по центральной аркаде. План Тыквы склонял к осторожности: немного выпить, затем кино, затем столик у сцены в «Длинном баре». Поначалу мы его придерживались: когда сеньориты, обретавшиеся в негативных проемах аркады, окликали нас, мы отвечали примерно так: «Ты прелесть, дорогая, но не в этот чудесный вечер». Мы смеялись, толкали друг друга локтями и покупали очередную бутылку холодного пива. План нарушился, когда разверзлись тучи и дождь забарабанил с такой силой, что грязь на дороге рикошетировала вокруг нас, как пистолетные пули. Мы пробежали перекресток и нырнули под желтые и красные неоновые трубки над входом в заведение, которое и оказалось тем самым «Длинным баром».
В душный зал набилась, наверное, половина человечества. Яблоку негде упасть, кругом крики, возгласы, смех. Два оркестра играли изо всех сил. Дорожка, дразнящая, недосягаемая, с таким же успехом могла находиться на обратной стороне луны. Мы стояли, онемев, нас толкало в разные стороны, как молекулы в газе.
— Смотрите! Там!
Это был Тыква. Он заметил столик и уже двигался сквозь толпу, как боулинговый шар сквозь кегли. Мы устремились за ним и захватили места. Тут же подошла официантка и спросила, хотим ли мы «Маргариту».
— Да, да, — сказал Пингвин. — По «Маргарите».
— Кроме него. — Я показал на Барти. — Можете принести ему гранатовый сироп?
— Замечательно, — сказал Корова. — У нас столик в «Длинном баре».
— А что толку? Ничего не видно.
Пингвин был прав. Нас окружала плотная толпа. Время от времени открывался просвет, и за клубами дыма мелькала пустая сцена. Шум стоял такой, что хотелось зажать ладонями уши. Казалось, тысяча людей кричали разом, и оркестры с трубами и тромбонами соревновались с ними — кто поднимет больше шума. Официантка принесла коктейли. Она наклонилась над столом, качая грудями.
— Ого! Вы видали! — воскликнул Тыква. — Он глотнул из стакана с соленым ободком. — Закажем еще по одной. Я слышал, можно трогать за все, что хочешь.
Я заметил, что у Барти тоже «Маргарита». Он сунул палец в стакан и облизал.
В это время музыка смолкла и погас свет. Вокруг мерцали огоньки сигарет и сигар. Толпа заухала и прихлынула к далекой сцене.
— Это — шоу, — крикнул Пингвин. — А нам не видно!
Темноту прорезали три или четыре зеленоватых луча. Поднялся крик, а вернее, рев, и оркестры снова заиграли. Корова вскочил. Встал на стул. Мы сделали то же самое. На подиум вышли три девушки. Они стали прохаживаться взад-вперед, весело отбивая тянувшиеся к ним руки. Потом, пританцовывая, стали снимать друг с дружки одежду. Юбки. Пушистые шарфы. Цветастые блузки.
— Ничего себе! — сказал Пингвин. — Как думаете, ослик будет?
Девушки пританцовывали. Средняя повернулась к нам спиной; когда она повернулась обратно, лифчика на ней не было. Зрители завопили по-испански. Они свистели, сунув пальцы в рот. Остальные две девушки исполнили что-то вроде шотландского танца, взявшись под руки, а потом тоже сняли бюстгальтеры. Потом все трое наклонились и стали трясти плечами, мотать грудями. После этого отвернулись и то же самое произвели ягодицами. Даже нам издалека виден был пот, стекавший по спинам и разлетавшийся брызгами. Две крайние легли и заработали ногами, как на велосипеде. Средняя осталась стоять. Она подхватила груди и озирала зал. Когда ее взгляд на ком-то останавливался, мужчина кричал: «¡Oyeme, mirame, tesoro, bonita! ¡Soy el machote que buscas!»[65]