Его брат добавил:
— Мы ходим в церковь. А ты куда ходишь?
Уоррен сказал:
— Я знаю, кто я. Я протестант.
— Ну? — сказал Гордон. — Объясни нам, Якоби. Кто ты?
— Не жид, — ответил я.
— Религию переменил! — это крикнул Нед.
Я увидел, что он заряжает рогатку галькой с дорожки.
— Барти, сюда!
Раз в кои веки брат послушался. Он подбежал ко мне.
— Он переменил религию! — выкрикнул Гордон.
Я подхватил сумку с подарками одной рукой, а другой — Барти.
— Религию переменил! Религию переменил! — Они скандировали хором.
— Барти, беги, — приказал я.
Он дернул сразу, по середине Романи-Драйв. Камешки из рогатки летели мимо него. Те, кто пришел без оружия, бросали палки и сучья. Уоррен поднял здоровый камень.
Мэдлин дернула меня за руку.
— Не стой здесь! Беги домой!
И я побежал, виляя; камень пролетел мимо моего плеча, ком земли разбился о спину.
Кончился на этом долгий вечер? Не совсем. Я нырнул в боковую калитку на Романи, но Бартона нигде не было видно. Я прошел через темный сад между поникшими фиолетово-желтыми анютиными глазками. Сердцевины венчиков выглядели как темные пятна от слез под глазами спаниеля.
Обозначился в темноте пекан, под ним стоял новый «бьюик», улыбаясь хромовой решеткой радиатора. Я прошел под аркадой на задний двор. Зеленая трава была черной. Но бассейн светился. Барти стоял в нем по пояс. В освещенной воде кости его наряда преломлялись, отчего он был похож на калеку. Он пригоршнями черпал воду и выливал на скругленный бортик.
— Эй, Барти, тут кое-что есть для тебя. — Я порылся в одном из бумажных пакетов и достал длинную конфету. — Батончик Питера Пола.
Блеснули в улыбке торчащие зубы.
— Питер Пол с ума сошел, — отозвался он, показывая на себя.
Я понаблюдал, как он ходит в воде. Я знал, чем он занимается: насекомые, жуки, мошки слетались ночью к мерцающему бассейну. Он спасал утопающих. Он возвращал им жизнь. Потом, оглянувшись через плечо, я увидел под аркадой Мэдлин. Она дошла до середины лужайки и остановилась.
— Что такое? — спросил я. — Ты что?
— Я хочу тебя поцеловать, — сказала она и, не дожидаясь ответа, прижалась полуоткрытым ртом к моим губам. Потом обняла меня одной рукой за талию. Ее колени, коснувшиеся моих, дрожали.
— Эй, я вижу Ричарда! У него вскочил!
Голос Тима шел из лимонной рощи за двором. Я обернулся. От дерева к дереву перебегали темные фигуры.
— Вскочил! Вскочил!
— О чем они? — спросил я у Мэдлин. — Что они кричат?
Но девочка уже бежала назад по дорожке из сада.
Теперь я разглядел лица, бледные, как лимоны среди ветвей. Они смеялись, мои друзья, и терли себя между ногами.
Вдруг послышался плеск. Барти выскочил из воды. Мгновение он стоял неподвижно, и с него текло. Потом он снял маску. И можно было подумать, что открыл не лицо, а уже свой череп: ребята в роще отпрянули, разинув рты, и тут же все как один исчезли. Я понял, чего они испугались: очередного проклятья Барти. Они словно предчувствовали то, что нам предстояло узнать в этом году: что Томас Манн потеряет и своего брата Генриха, и, как предсказывал Барти, сына, который покончит с собой в приступе отчаяния.
2Утром меня разбудило звяканье, исходившее как будто от стен, от полов и даже от потолков всего нашего Г-образного дома. Я полежал, прислушиваясь к этому почти музыкальному звуку. В ванной он был громче — похож на звон цимбал. В унитазе плавала недокуренная сигарета. Это могла быть либо «Честерфильд» Лотты, либо «Лаки страйк», брошенная Артуром, нашим дворецким и шофером. Как бы там ни было, я направил на длинный окурок струю. Он уворачивался и убегал, как японский эсминец или даже линкор, но спасения от атаки с воздуха не было. Две-три секунды, и он лопнул, распустив по взбаламученному водоему коричневые хлопья. Когда я попытался прекратить мучения тонущих моряков, ничего не получилось. Я снова нажал рычаг. Вода не спускалась. Я повернул кран умывальника. Ничего. Только тут меня осенило, что источник этих звуков, шедших ниоткуда и отовсюду, — все трубы в доме.
Я спустился по черной лестнице в кухню; здесь музыка стала громче — грубый, настойчивый лязг. От вибрации гремели тарелки в шкафах. На столе меня ждал завтрак со стаканом апельсинового сока. Я предпочел выпить воды из холодного бачка.
— Только отсюда вода и бежит, — сказала Мэри. Она промокнула ручейки пота, стекавшие из-под того, в чем я всегда подозревал парик, к проволочной оправе очков. — А день нынче жаркий.
Я положил яичницу на тост.
— Почему нет воды? И что за стук?