— Да люди там. Из города. Хотят подключить нас к канализации.
Вошел Барти с альбомом для зарисовок.
— Хьюи, Дьюи, Луи, — сказал он, вернее, прокрякал, подражая уткам из мультипликаций. И чтобы помучить меня: — Дьюи, Дьюи, Дьюи!
Я заткнул уши и стал читать газету, поставив на нее локти. Трумэн отстает в Калифорнии. Трумэн отстает в Нью-Йорке. Республиканцы рассчитывают увеличить свое представительство в обеих палатах этого никчемного конгресса. Может, демократия не стоила того, чтобы за нее сражаться, — вот какая мрачная мысль точила меня. Богатые владеют всеми газетами — как Чандлеры владеют «Лос-Анджелес таймс». Народ легко обманывать. У Платона, греческого философа, был ответ: правитель-философ.
В двери показался Артур:
— Вы бы поторопились, ребята, если хотите поспеть на школьный автобус.
Я вскочил, запихнул газету в сумку — Лотта и Норман проспят до двенадцати, а к тому времени под дверью их спальни будет лежать, как в гостинице, свежий выпуск. Барти и не думал вставать. С высунутым языком, склонившись к самому столу и щурясь, он отбрасывал один цветной карандаш, брал другой.
— Эй, Рембрандт, поехали, — гаркнул я.
Но Барти еще ниже наклонился над альбомом, почти касаясь бумаги щекой.
— Я рисую! — сказал он и так нажал коричневым, что сломался грифель. Он поднял незаконченный рисунок, портрет, но в манере не Рембрандта, как я теперь понимаю, а — с вихрящимися линиями, нагромождением цветов и искаженными чертами модели — Сутина. — Видишь? Ты видишь? Вот ее очки! А это крестик на шее! Видишь? Это Мэри!
По дороге к начальной школе «Каньон» автобус останавливался на Сансете, и Бартону не разрешали ходить туда одному. Я ждал его на лужайке и отковыривал, кусок за куском, упругую кору пробкового дуба. Где ноябрьские дожди? Зной лился сквозь ветви и листья, и, казалось, они скукоживаются прямо на глазах. Сворачиваясь, каждый лист потрескивал, будто на него наступили ногой.
Барти вылетел из-под портика и понесся ко мне. В ту же секунду из-за угла дома появился огромный черный мужчина. Он был в тесных угольно-черных брюках и белой футболке, настолько мокрой от пота, что она сливалась с его кожей. Я с изумлением наблюдал, как он раскинул руки чуть ли не от одного столба до другого. Он был похож на знаменитый рисунок да Винчи с обнаженной фигурой или на черного Самсона, который схватится сейчас за колонны и обрушит на себя наш кирпичный дом.
Первые послевоенные годы мы занимались полсмены, так что возвращались домой к обеду. Все утро я отпрашивался из класса к питьевому фонтанчику в коридоре. Но стоило чуть-чуть утолить нестерпимую жажду — во рту и горле как будто образовался солончак, — как я снова поднимал руку и просил разрешения выйти. Эта напасть особенно озлела к полудню, на уроке географии. Что-то говорила Мэдлин, но я слышал ее краем уха. «Что, если бы глобус был воздушным шариком?» Речь шла о большом голубом глобусе, который стоял перед классом на деревянной подставке. «И выпускать из него воздух? Тогда Южная Америка попала бы точно в выемку Африки».
Мальчишки загалдели.
— Воздушный шарик! Она думает, Земля надута воздухом.
Мэдлин не отступалась.
— Это что, просто совпадение? Может, когда-то, давным-давно Земля была меньше. Или же континенты были вместе. А потом разошлись.
Тут поднялся такой свист, что учительница, миссис Стейтик, не могла его остановить.
Тем временем Роджер, живший неподалеку в каньоне, подсунул мне листок. На нем было изображено что-то вроде круглой корзины и концентрические круги. Я разглядывал ребус, поворачивал так и сяк.
— Сдаюсь.
Роджер схватил рисунок и помахал у меня перед носом.
— СОРТИР! — крикнул он. — Сор-тир! Дошло?
Вскочил Тим. Лицо у него было красное. Он показывал пальцем на Мэдлин.
— Дура! Тупая! Если бы по-твоему было, в Америке было бы полно нигеров!
Едва он это произнес, я вспомнил огромного негра у нас перед домом. Его предки не пришли в Америку по сухопутному мосту. Их привезли в цепях. И теперь он должен копаться в темном душном подвале под нашим домом. Неужели он там еще? Ему живется не лучше, чем рабу! На меня снова напала жажда. Но я не попросился к ледяному крантику. И уже не слушал, что было дальше на уроке — и на следующих. Только ждал, когда они кончатся. Мне надо было снова увидеть черного великана.
Автобус выпустил нас перед незастроенным участком на углу Сансета и Капри. Барти мешкал, жевал аптечный укроп, росший здесь лиловатыми пучками.
— Сделаешь мне одолжение? — спросил я Мэдлин, направляясь к Сан-Ремо. — Возьми к себе Барти поиграть, ладно?