— Нельзя больше медлить, мистер Ричард. Надевай пиджак.
— Зачем? Зачем пиджак?
— Мы уезжаем на весь день.
Я стукнул обоими кулаками по столу.
— Не поеду я с тобой! Никуда не поеду. Ты меня не заставишь.
— Не надо так. Мистер Бартон ждет в машине.
Я вскочил и вышел в холл. Посмотрел в окно. На кругу стоял «паккард». Из выхлопной трубы шел дымок. Барти постукивал своей светлой кудрявой головой по спинке заднего сиденья. Артур подошел ко мне. Протянул пиджак.
— Тебе понравится, что для нас придумано.
— Вот и езжай! Езжай с Барти! Очень хорошо.
Шофер был неумолим. Он схватил меня за локоть.
— Прошу тебя. Ты должен мне помочь! Пожалуйста, ну?
— Нет! Иди к черту! Не поеду!
— Что за выражения?
Это была Лотта. Я удивился, увидев ее в такой час наверху лестницы. Она стянула на себе просторную ночную рубашку. Волосы у нее были распущены.
— Ричард, надень пиджак. Сегодня ты не будешь сидеть дома!
— Еще как буду! Я знаю, почему ты меня выгоняешь. Не хочешь, чтобы я был с друзьями. Ты их стыдишься. Не отпирайся. Эдди прав. У тебя предрассудки.
Спрыгнула с лестницы? Пролетела по воздуху? Не знаю, но не успел я моргнуть, она, как по волшебству, очутилась рядом. И в следующий миг дала мне пощечину.
— Ничего, миссис Лотта. Ничего. Мальчик поедет с Артуром. Правда?
— Да, — сказал я. — Поеду.
Артур придумал, чтобы мы провели день на пляже — ну, не совсем на пляже, объяснил он, когда мы свернули с Сансета, а поудить рыбу с пирса в Санта-Монике. В домике напротив карусели, где уже стояла очередь дошколят с родителями, мы взяли напрокат снасти. Там играл оркестр — трубили трубы, барабанили барабаны, пищали скрипки — и всё без живых музыкантов, как будто это был оркестр из диснеевского фильма.
Артур повел нас туда, где собрались рыболовы. Их удочки опирались на перила, в ногах стояли корзины и ведерки. Мы были единственными детьми, зато я увидел несколько негров. Один из них опустил рыбину в ведро с водой — сунул, словно хотел утопить. Другой, в жилетке на голое тело, взмахнул удочкой, и леска с грузилами и наживленными крючками просвистела в воздухе. Третий сидел на стульчике, упершись руками в колени, и глядел. Я отстал, как будто не имел никакого отношения к светловолосому зубастому мальчику, который шел за ручку с черным слугой.
Макрель, похоже, шла косяком. Мужчины — да и женщины тоже — вытаскивали бьющихся рыб. Поначалу мне было противно — мертвые рыбешки, которых мы нанизывали спиной на крючки; дождевые черви, обвивавшие нам пальцы, ручейки крови. Все мои мысли были о доме; я считал минуты, когда смогу снова забраться в темный подвал.
Артур, видя мою рассеянность и отвращение, наживил крючок. А Бартон ретиво взялся за дело: вытаскивал червя за червем, подносил к лицу, словно собираясь кормить себя ими, как мать — птенцов. Он свесил удочку с пирса и вздернул обеими руками — так бросали баскетболисты в те дни штрафной.
Однако прошло немного времени, и мы поменялись ролями. Я поймал первую рыбу. Удилище коснулось воды, леска натянулась, я выбрал ее катушкой, и бьющаяся добыча упала к моим ногам. Она растопыривала жабры и смотрела круглым глазом. Спина у нее была зеленая с черными прожилками, как самые красивые из моих стеклянных шариков. Артур вытащил крючок из ее жесткой губы и бросил рыбу живьем в ведро с морской водой. Я поймал вторую. Поймал третью. Леска Барти вяло лежала на волнах. Клюнуло в четвертый раз. И тут я вытащил двух отчаявшихся макрелей разом.
Запах ли рук черного человека приводил рыб в исступление? Или что-то в Барти — его запах, золотая голова, недоуменно свесившаяся над перилами, — отпугивало их? Неважно; я сам пришел в исступление. Рыбы уже не помещались в ведре. Я радостно расшибал им головы о сваю. Я выдирал крючки из их жабр. Я весь был испачкан слизью. Чешуя налипла на руки, колени, лицо, превратив меня в какую-то рептилию. Кровожадность овладела мной. Мне нужны были все рыбы, какие есть в океане, мне хотелось глушить их о сваю, наблюдать последний, медленный слабый взмах хвоста.
Барти был в слезах. Я увидел, что он описался. Артур тоже обратил внимание на брюки, мокрые в шагу, и увел его переодеваться в душевую. Я оставил свою удочку с натянувшейся до звона леской и выбрал леску брата. Наживка была не тронута. Я вытащил из ведра живую рыбину и воткнул его крючок в угол разинутого рта. Потом бросил рыбу в океан. Дворецкий и брат вернулись. Сделать открытие я предоставил Артуру.