При этих словах я с трудом сдержал слезы. Я отвернулся. Я стукнул кулаком по колену и громко сказал: «Эгоизм!» Но причину своей досады не объяснил: Бедный Стэнли, повторял я про себя, в ярости от того, что бледному толстенькому адвокату, другу Нормана, пришлось таскать нас с Барти по всему городу, вести в музей, в кино, когда на самом деле ему хотелось быть на похоронах друга. «Эгоизм!» — повторил я, уже без слез и даже отчасти довольный тем, что француз поймет меня неправильно.
Он швырнул сигарету за борт.
— Oui. Эгоизм. Потеря для тебя, а для меня удача. Это позволило мне встретить Лотту. Да. Ирония судьбы.
Пауза. Волны шлепались о сплоченные доски. Рене глубоко вздохнул, словно затягивался брошенной сигаретой.
— Ричард, важно, чтобы ты знал одну вещь. Позволь тебе сказать. Я очень люблю твою маму. Она наслаждение моей жизни. Я намерен жениться на ней. Я даю тебе обещание сделать все, что в моих силах, чтобы она была счастливой. Как она сейчас делает меня счастливым. — Снова пауза. Снова вздох. — В этом случае я буду для тебя и для Бартона вместо отца. Я не говорю о Нормане. Я понимаю, сколько он для тебя значил. Но ты должен знать, Ричард: я буду трудиться, чтобы возместить эту потерю, и постараюсь быть для вас хорошим родителем. Я надеюсь, что со временем мы будем уважать друг друга и почувствуем любовь между членами нашей семьи.
— Что значит «уважать»? «Любовь»? Не смешите меня! — Я только об одном мог думать: его руки на спине моей матери, она прижимается к нему, ветер распахнул занавески, и все видно. «Поцелуй» Родена. — Я знаю, что вы живете в грехе!
Тут Рене взял весла, снова наклонился вперед и опустил лопасти в воду. Я ощутил такое же торжество, которое, должно быть, испытывал Дейл Лонг, когда его бита попадала по быстрому мячу. Я победил! Униженный француз везет меня обратно! Между тем Рене повернул к западу и теперь уже ленивее, почти без усилий, греб прочь от берега. Я посмотрел на горизонт и увидел, что никакой разделительной линии между морем и небом нет. Я обернулся назад. Континент исчез! Исчезли и холмы, и шоссе с потоком машин. Ни пригорка, ни прибрежных домов. И берег растворялся, словно смытый огромной серой волной. Там и сям еще виднелись фигуры, усеченные наполовину, и вещи: красный купальник; зонт, оранжевый; косынка, зеленая или с зеленью, высоко в воздухе. Лотта? Машет кому-то? Предупреждает об опасности? Еще несколько гребков — исчезли и эти пятнышки. Стоял мертвый штиль. Кругом ничего, кроме тумана. А вскоре и лопасти весел стали плохо различимы. Рене греб.
— Дальше не обязательно. — Слова, мои собственные, прозвучали в этом водолазном колоколе, как крик.
Не переставая грести, Рене поднял на меня глаза.
— Не обязательно для чего?
Я сам не понимал, что говорю:
— Доя того, что вы хотите сделать.
Рене не ответил. Он сделал еще шесть гребков. Потом выпрямился, оставив весла в воде.
— Да. Дальше не обязательно.
Я не осмеливался заговорить, боялся, что голос задрожит — не столько от страха, сколько от необъяснимой печали.
Рене заговорил сам.
— Жаль. Я предложил тебе дружбу. Но ты насмехался. Ты знаешь, я греб, чтобы освободить гнев в моих руках. — Я посмотрел на его руки, висевшие вдоль боков, на его пальцы, по-прежнему напряженно согнутые. — Ты мальчик, ребенок, никто, Ричард: в тебе нет опыта жизни. Но в твоих картинах, в них ты уже мужчина. Бедный Рене, а? Он смотрит в зеркало. Он пишет клоуна. Много жизни. Мало таланта.
Так говоря, он стал загребать одним веслом. Лодка поворачивалась на месте, кружилась в собственном маленьком водовороте. Потом одной рукой он достал из-под купальника пачку «Честерфилда», как фокусник, вытряхнул одну сигарету и сунул в рот. Еще один фокус: так же одной рукой чиркнул спичкой из книжечки и дал ей — в затишье — догореть до конца.
— Итак, Ричард, внимательно слушай мои слова, да? Эта мадемуазель Мэдлин. Эта petite jeune fille. Твоя маленькая соседка, да? Ты мне скажешь, как ты убедил ее снять свою одежду.
Теперь я понял, что Рене намерен меня убить. Я прочел его мысли с полной ясностью. Головокружительное вращение лодки; спичка, догоревшая в серой мгле, его голос: «слушай мои слова», «ты мне скажешь» — все это были приемы гипноза. И загипнотизированным был я — кивал, готовый подчиняться его командам: Визжи, как свинья! Брыкайся, как лошадь! Кинься в воду!
Рене вынул из воды весла. Он встал надо мной. Он убьет нас, я понял, одного за другим. Начиная с бедного маленького Сэмми. Потом меня, противника, помеху: я не сделаю ничего против твоего желания. Потом безумца Барти. Бедного безумца Барти. И Лотту тоже, но только после женитьбы. Из-за денег. Денег Нормана. Его «Оскара», который выглядит, как золотой.