Ремесленный квартал был огорожен от трущоб глубоким рвом, устланным деревянными кольями. Попасть туда можно было по небольшим мостикам, пройдя процедуру проверки на посту охраны. Пускали всех, в отличие от главного квартала, главное, чтобы у тебя не было бирки раба на верхней части уха.
Проходя по скрипящему со всех сторон мосту, я заглянул в ров. Ужасная картина, в которой я увидел несколько десятков тел орков с теми самыми бирками, продырявленными и висящими на кольях. Свежие трупы, разлагающиеся тела и кости – выдавали запах, который, разносясь по всем трущобам, напоминал рабам об их участи.
Наслушавшись рассказами о великих кожевниках среди орков, попросил троицу отвести меня к лучшему в этом городе. Спустя полчаса долгих блужданий по грязи, которой не было в этом городе, разве что только за его пределами, мы добрались.
Вывеска. «Ходи в лучшей коже, снятой с трупа твоего врага».
– «Эх, жаль кожу врага не прихватил», – подумал я, подходя к лавке. – Чего уставились? Подумать нельзя что ли. Дверь откройте, – грубо бросил я оркам.
Когда они вышли открыть дверь, я глянул на их уши. Бирок нет. Всё таки они выходцы из приличных семей, жаль, что выбрали не тот путь.
Внутри лавки всё было стандартно. Стандартно для хаты орка-кожевника: дубильные станки, станки для обработки кожи, стойки для готовых доспехов разного размера, стеллажи с средствами по уходу за декоративной кожей и сырьём высокого качества.
За верстаком стоял здоровенный орк, с длинными волосами тёмно-синего цвета, заплетёнными в тонкие частые косы, и нарезал кожу на лоскуты. Он орудовал ножницами виртуозно, в одно касание отрезал куски одинакового размера, но взор его был серьёзным и предельно сосредоточенным.
– Мастер, – обратился я. Ответа не последовало. Я увидел, как на его морщинистом лбу выскочили капли пота. – Я присяду, подожду.
Глянув на толпящуюся в дверях троицу, мне стало их жалко. Они молчали, в их взгляде был испуг, надежда на освобождение и одновременная ненависть ко мне.
– Ваши семьи в этом районе? – спросил я одного орка – Уратана, если правильно смог запомнить его имя.
– Да, господин. Моя и Урума тут, неподалёку. А вот Данг…
– Что Данг? – прервал я замявшегося орка.
– У Данга нет семьи, господин…
– Что с твоими родными, Данг? – в ответ молчание. – Отвечай, я жду.
– Пожалуйста, господин, не надо, – продолжил Уратан. Он не любит говорить об этом.
– Ничего не поделать. Топайте отсюда к своим семьям… его тоже захватите, – указал я на Данга. – Но к вечеру, чтобы тут были и в полном составе. Найду же, если не придёте.
Кожевник развернулся. Орки поспешили убежать к моменту, когда он закончил работу. Он посмотрел на меня грозным взглядом.
– Зачем ты так с ними? Данг хороший малый.
– Он пытался меня обокрасть, а затем и вовсе убить, – я поднялся, чтобы не показаться бестактным. – Почему малый? Он на две головы выше меня.
– Ему всего шестнадцать. Не осуждай его, за выбранный путь, ты не знаешь его истории.
– А ты, эм…
– Гурб.
– Приятно, меня Илис звать, – я протянул руку. Он пожал в ответ, его рука была в разы больше моей.
– А ты, Гурб, знаешь?
– Да, – тяжело вздохнул орк, снял фартук, положил его на верстак и сел на крохотную табуретку. Я сел рядом.
– Я тогда только стал мастером и получил заказ на перчатки из кожи пустынного волка, – начал Гурб. – Материал дорогой, трудный в обращении, но я справился. Нужно было доставить товар на «Плато крови». Когда я пришёл на арену, там кипела потасовка. Раз в полгода власти устраивают подобное, чтобы сократить численность населения, среди нищих и рабов, путём случайного отбора претендентов на бой. Среди толпы хаотично махающих кулаками орков я увидел своего друга. Это был отец Данга, а вместе с ним мать и сын. Они оборонялись так долго, как только могли и в итоге остались одни, перебив всех. Главное правило боя – победитель может быть только один, а соответственно и свободный от рабства. Они долго умоляли пощадить их, падали на колени, просили свободы семьи. Им пригрозили смертью. Я не мог смотреть на это. В конце концов, отец Данга принял решение, перерезать горло своей жене, а затем и себе, чтобы Данг мог жить. То, что ждало его после смерти семьи сложно назвать жизнью.