Выбрать главу

Левшин вздрогнул, услышав сдавленный возглас:

— Что это? Вы с ума сошли?

Из освещенной комнаты вылетел белый халат ассистентки Арктура — доктора Гофман.

— Подождите, — сказал Левшин.

— Зачем вы встали? Что случилось?

— Тише, — сказал он опять, поднимая руку и кивком показывая на перегородки соседних балконов.

Замолчав, они стали слушать пение. С упрямой силой, точно помогая работе, песня заглатывала безмолвную окрестность. Вольнее и шире делались голоса, неразъятно было их сплетение, словно они родились, чтобы петь вместе. Дома вокруг, с огоньками балконов и террас, с чуть заметными или только угадываемыми тенями неподвижно лежащих больных, как будто крались затаившимся плотом по черной реке.

— Похоже? — спросила Гофман.

— На что?

— Напоминает ваши песни, да?

На него глядели серые, чуть навыкате глаза, освещенные через открытую дверь комнаты. К ревнивому участию, которое уже привык в них замечать Левшин, словно добавился оттенок зависти.

— Немного напоминает, — ответил он.

Спохватившись, Гофман закомандовала:

— Довольно. Ложитесь немедленно. Слышите? В мешок, сию минуту!

Левшин откинул подбитые черным пахучим козьим мехом клапаны мешка и влез в него. Доктор Гофман принялась застегивать пряжки. Она хмурилась. Из большого нагрудного кармана ее халата торчали стетоскоп, перкуссионный молоточек, вечное перо новейшей модели. Ее руки стали работать немного медленнее, когда она возилась с верхними наплечными пряжками, и теплые пальцы чуть скользнули по щеке Левшина.

Он сказал:

— Фрейлейн доктор, я преисполнен к вам необыкновенного почтения.

— Взаимно, господин инженер.

— К вам очень идет стетоскоп. Я удивляюсь, между прочим, почему вы не носите постоянно в кармане небольшой термометр, спринцовку для горла и вообще легкий, красивый инструмент?

— Может быть, мне возить с собою весы для взвешивания пациентов?

— Нет, правда, — когда вы по утрам приходите с этим самым зеркальцем на голове, это придает вам такую невероятную солидность, что я робею. Почему вы не пошли в ларингологи?

— Извольте лежать, как всегда. И больше не делать глупостей. Вы должны дорожить своим выздоровлением.

Он сказал благоговейно-тихо:

— Фрейлейн доктор, вы не поверите, до какой степени — безумно я им дорожу!

Он вндел, как, отвернувшись и уходя, она закусила подмазанную губу, и он долго смеялся, помногу набирая в грудь морозно-чистого воздуха, неудержимо довольный всем на свете.

3

Однажды в полдень приехала новая пациентка. Она свалилась как снег на голову, и доктор Клебе заволновался, испугавшись, что она так же внезапно исчезнет. Он пригласил ее в лифт и, подымаясь на третий этаж, справился о самочувствии. Она пожаловалась только на утомление. Она ехала из Гамбурга, останавливалась переночевать в Базеле, — путь долгий.

Но вряд ли дело было только в утомлении: доктор на глаз признал пациентку серьезно больной.

— Кашель вас не беспокоит? — с участием спросил он.

— Иногда, — сказала больная, тут же закашляв.

Доктор Клебе тоже закашлял.

Он показал восточную комнату — желтую с птичками. Умывальник с холодной и горячей водой, дубовая мебель, большое окно, очень уютно. Но приезжая озиралась с тупой усталостью и даже с неприязнью. Тогда доктор предложил посмотреть другую комнату — западную, немного, правда, поменьше. Она была голубая с цветочками, приветливая и простенькая. Вместо умывальника на низком комоде стояли синие таз и кувшин с водой, мебель была ореховой, весьма изящного, по мнению доктора, вида. Больная согласилась с ним, но захотела узнать, где же балкон. Ведь ей надо будет лежать на балконе, не правда ли? Совершенно верно, ответил доктор. Если пациентка желает иметь отдельный балкон, ей придется посмотреть еще южные комнаты, которые, впрочем, дороже восточных и западных. Если же она остановится на этой, очень недорогой, то будет пользоваться общим балконом в первом этаже, где, в сущности, даже приятнее лежать в обществе других пациентов.