Когда Макс искупался, обтёрся и натянул трусы, я заметил, что он мне подмигнул и, сдерживая улыбку, двинулся в конец очереди. Думаю, он подмигивал не только мне, потому что многие стали оборачиваться и смотреть, что за пакость задумал авторитет.
Он подошёл к Вите сзади и нарочито громко сказал.
- Я ещё раз мыться буду после тебя.
В очереди послышались смешки, и в этот момент Рыба одним рывком сдёрнул с новенького трусы. Тот побагровел и быстро вернул их на место, но было уже поздно – все всё успели заметить и разглядеть.
Все, кроме воспитателей и нянек. Но даже если бы они заметили, то вряд ли вмешались. Они никогда не вмешивались, если унижение проходило гладко, без рукоприкладства. Разве что прикрикнуть могли для приличия. Все мы это знали, поэтому жертвы никогда ни на что не жаловались, даже родителям. Понимали: если настучать, мы с Максом устроим им тёмную, и нам за это ничего не будет. То есть, станет только хуже.
Стоит ли говорить, что Букарин покраснел, как боевое знамя Щорса. Чем закончилось это унижение я уже не видел – подошла моя очередь ссать в корыто, и я ушёл за ширму снимать трусы.
Ночью Витино одеяло кто-то обмочил. Мокрым оно оказалось снаружи, а не изнутри, но никто в содеянном так и не признался, хотя все догадывались кто именно виноват. Зато насмехались так, будто обмочился сам Витя, а не тот, на кого все подумали. Букарин был мрачен, как туча, зато Макс сиял самодовольством.
По традиции бремя жертвы ложилось целиком на плечи новенького слабака. Вот и Букарину досталось по полной. Каждый день мы с Рыбой придумывали какое-нибудь новое зверство, среди которых зубная щётка в унитазе или испачканная дерьмом подушка были меньшим злом из сотворённых. Мы ставили подножки, били в живот или по яйцам, оскорбляли, унижали, пугали. Нас подогревало то, как эмоционально Витя реагировал. Он так забавно пугался! Так смешно плакал! Но главное – совершенно не сопротивлялся и позволял творить с собой всё, что нам в башку взбредало.
Но так было только поначалу. Спустя пару недель Букарин из дёрганного, пугливого пацана превратился в отрешённое, безэмоциональное существо, часто сидящее с отсутствующим взглядом на краешке кровати и чуть заметно пошатывающееся взад-вперёд. Даже боли от ударов он, казалось, больше не чувствует.
В конце концов, на это обратила внимание воспитательница Нина Иосифовна. Мы называли её Будённый из-за усов, которые кудрявились жиденькой шевелюрой под мясистым носом. Однажды она выпорола Петрова скакалкой за то, что тот швырялся в девочек кусочками котлеты, да так сильно била, что синяки потом сходили недели две, а местами даже кожа рассеклась и сочилась кровью.
Будённый знала толк в выведывании правды. Она пришла к нам в палату, приказала всем покинуть помещение, затворила дверь и осталась с Букариным наедине. Мы прильнули носами к дверному стеклу и с интересом ждали, что будет дальше.
Она долго что-то ему говорила, о чём-то спрашивала, сложив ладошки в замочек, а потом вдруг, ни с того, ни с сего, отвесила подзатыльник, схватила за ухо и, цедя сквозь зубы что-то особенно злобное, потащила к выходу. Надо отдать Вите должное – он не проронил ни звука, а только морщился, стараясь идти на цыпочках, чтобы хоть немного облегчить боль. Мы отпрянули от двери, та распахнулась и Букарин рухнул к нам под ноги.
- Ишь, дрянь! – процедила Будённый, переступила через Витю и с высоко задранным подбородком зашагала прочь.
Наверное, именно тогда мне впервые стало его по-настоящему жаль. А ещё… Я и сам ещё не понимал, но теперь знаю, что восхитился. Да, именно так! Я был восхищён его стойкостью. Конечно, Букарин лежал на полу и рыдал, держась за посиневшее ухо, но… мы все понимали, что Будённый его не сломала. Он оказался сильнее её, и даже сильнее Петрова, который сломался сразу. Тот визжал и умолял не бить, когда Будённый порола его скакалкой. А Букарин, несмотря на слёзы, сумел сохранить достоинство. А ещё он нас с Рыбой не выдал. Не пожаловался, хотя мог.
Одна из девочек – Люда Косенко – присела с ним рядом и погладила по голове, как побитую собаку. Кто-то шёпотом сказал:
- Бедный Бука.
Витя притих, поднял голову, сел на пол и впервые за многие недели окинул нас осознанным, полным боли и удивления взглядом. От его взгляда было не по себе. Этот странный и слабый, но в то же время сильный пацан на какой-то короткий миг и в самом деле нам поверил. Поверил, что мы способны быть людьми.