А потом из туалета вышел Рыба, увидел заплаканного Букарина и даже присвистнул от восторга. Он без лишних церемоний схватил его за шиворот и потащил в конец коридора. Витя не сопротивлялся – покорно шёл молча. Макс запер его в кладовке со швабрами и вёдрами.
Это была даже не кладовка, а просто крошечная ниша в стене. Надо ли говорить, что в таком помещении окон не было и в помине. Закрывалась ниша дверью, которая запиралась снаружи на щеколду. То есть, изнутри открыть её было невозможно – только снаружи. Видимо, никому и в голову не приходило, что, во-первых, в эту нишу может поместиться человек, пусть и маленький; а во-вторых, что кому-то вообще взбредёт в башку кого-то там запирать.
То, что началось после… то, как оттуда хотел выбраться Букарин, до сих пор эхом живёт в моем многострадальном галлюцинирующем мозгу. Витя орал так, что казалось, вот-вот разорвёт в лоскуты голосовые связки. Барабанил по двери, ревел, заходился кашлем, визжал, выл, снова орал… Мы все стояли молча и чувствовали, как по телу бегут мурашки. Первыми начали возмущаться девчонки. Сначала робко, потом активнее. Когда возмущения перешли в требования выпустить, Рыба скривился и рявкнул, чтобы все закрыли пасти. Для убедительности он отвесил звонкий подзатыльник самой активной защитнице, той самой Люде, которая гладила Витю по голове. И все заткнулись.
Не сомневаюсь, что многие из нас хотели его выпустить, но банально боялись Рыбу, поэтому делали вид, что им плевать на запертого Букарина. Я не стал исключением, и не понимаю, почему не сгорел от стыда из-за собственной трусости и слабости.
Мы молча разошлись по палатам. Некоторые забрались под одеяла и накрылись с головой. Кто-то вообще накрылся подушкой, чтобы не слышать воплей из кладовки. Я просто заткнул уши пальцами, но всё равно всё слышал… Он орал и орал, а дверь продолжала принимать на себя новые и новые удары.
Всё стихло внезапно. Я был уверен, что кто-то из воспитателей отпер дверь. Все, кто лежали по койкам и терпели, одновременно подняли головы, прислушались, убедились, что и вправду стало тихо. Я на цыпочках подошёл к двери и выглянул в коридор. Кладовка была всё ещё заперта. Значит, получалось, что никто Букарина не выпускал. Он просто замолчал. В груди нехорошо похолодело.
- Ребзя, он там ещё, - сказал я, осматривая уставившихся на меня одногруппников. – Молчит чего-то.
- Откроешь – задушу ночью подушкой, – сказал Рыба.
На этот раз страх перед Максом показался менее значимым, чем угрызения собственной совести. Я ничего ему не ответил, а просто подошёл к кладовке, отпер щеколду, которая довольно громко лязгнула металлом, и услышал голос Рыбы:
- Хана тебе, гнида. Теперь не спи никогда.
Чувствуя спиной полный ненависти взгляд бугая, меня обдало жаром. Я прекрасно понимал, что тот отнюдь не шутит. Если Макс кому-то угрожал, то всегда делал это предельно откровенно, и свои угрозы всегда реализовывал. Сказал, что задушит, значит будет душить. И у него были все шансы, потому что весил Рыба раза в два больше любого из нас, и силы в нём было порядочно. Но я сделал то, что сделал, и не пожалел, хотя и боялся до жути.
Несмотря на то, что дверь теперь не была заперта, Букарин её, вопреки моим ожиданиям, не распахнул. Тогда за него это сделал я, и когда увидел Витино лицо, отскочил назад ударяясь спиной о стену.
Букарин заметно дрожал, стоя с выпученными, налитыми кровью и полными слёз глазами. Лоб был красным от бесконечных ударов по двери. Слёзы обильно текли по щекам, подбородку и пальцам, которыми тот зажимал собственный рот. Он будто продолжал орать, но сам же душил этот крик ладонями – выходило мычание. Его штаны намокли, а вокруг ступней разлилась лужа. Пахло мочой. Витя стоял так и пялился прямо перед собой, не замечая ни того, что дверь уже открыта, ни меня… ничего вообще! Весь Букарин сейчас находился где-то очень далеко. Там, где он продолжал неистово орать и колотить головой о дверь.
- Бука, слышь? – тихо позвал я, но это не сработало. – Выходи! Ну?
Сколько я его не уговаривал, тот не отозвался. Тогда я просто вернулся в палату, лёг лицом в подушку и, сам не понимая почему, заплакал. Даже стыд перед одногруппниками не останавливал. Я был уверен, что сейчас все они просто насмехаются надо мной, но, когда удалось хоть немного взять себя в руки и прекратить истерику, я огляделся и понял, что никто и не думает смеяться. Наоборот, все смотрели испуганно. Все боялись, при этом никто не мог толком понять, чего именно. Уж точно не Рыбу, который ухмылялся и лениво жонглировал кубиком Рубика, сидя у себя на койке с поджатыми ногами.