Букарин вернулся в палату где-то через час после того, как я его отпер. Он просто вошёл, снял мокрые штаны, бросил их на пол, и как был, в мокрых трусах, улёгся под одеяло. Уснул почти сразу. По крайней мере уже через минуту было слышно его мерное сопение. А я не мог уснуть ещё долго. Не потому, что боялся Макса (о нём и о его угрозах я, как раз, совершенно забыл). Я думал о том, что же такого случилось с Букариным, что он вот так себя повёл… О чём он думал в этот момент? Что чувствовал? Почему не понимал, что происходит? Ведь он же знал, что дверь больше не заперта. Так почему продолжал душить собственный крик и дрожать от ужаса?
Следующий день прошёл буднично. Ночь сгладила впечатления, и большинство из нас забыло о вчерашнем происшествии. Даже Букарин, казалось, вёл себя нормальнее, чем прежде. Он впервые съел всё, что ему насыпали в тарелки, и даже кипячёное молоко с мерзкой пенкой, от которой всем блевать хотелось, выпил залпом. А ещё разок мне показалось, что он… улыбается?! Но надо признать также, что никто из нас его больше не трогал. Даже Рыба старательно игнорировал присутствие вчерашней жертвы.
После отбоя я снова не мог уснуть. Признаюсь, на этот раз причиной были волнения, связанные с угрозами Макса. Прежде чем провалиться в сон, я хотел убедиться, что тот тоже уснул, а значит, не представляет угрозы, и когда удалось-таки дождаться, в темноте шевельнулось Витино одеяло. Тощий силуэт вырос в лунном свете и прошлёпал босыми ногами в коридор. Там скрипнула какая-то дверь и всё стихло. Я был уверен, что Букарин просто пошёл в туалет, но он всё не возвращался, и я засомневался. Вместе с сомнениями закрался интерес. Куда и зачем уходить среди ночи в одних трусах, да ещё и так надолго?
Но идти его искать желания не было. Всё же, не настолько мне был интересен Букарин со своими никчёмными делами, чтобы из-за него вылезать из-под теплого одеяла и бродить ночью по коридорам, рискуя нарваться на дежурную нянечку и схлопотать за такие вольности по загривку. Если ему надо, пусть бродит, где хочет, а я перевернулся на другой бок и провалился в сон.
Но поспать не удалось. Скоро всех разбудил Рыба. Он кашлял, хрипел и блевал. В палате стоял кислый запах рвоты, мы просыпались и недовольно ворчали, а Букарин сидел на своей койке, смотрел на корчащегося Макса и широко улыбался. Я впервые видел на его лице такое искреннее удовлетворение.
Прибежала дежурная воспиталка и увела кашляющего Рыбу, который так больше никогда и не вернулся. Нам не сказали, что с ним случилось и куда его увезли. Помню только отблески синей мигалки, которые кружили по стенам палаты, прорываясь сквозь не зашторенные окна с улицы.
На следующий день Букарин светился от счастья, не скрывая этого ни на грамм. Он даже пытался с нами о чём-то говорить, пробовал какие-то шутки нелепые отпускать, но от этих его шуток никому не было смешно, а даже наоборот – жутко. Как будто шутил покойник. А вечером и вовсе начал орать песню про Щорса на весь корпус, перемежая слова с хохотом, а мы боялись даже замечание ему сделать, а не то, что заставить заткнуться.
После отбоя Букарин снова куда-то ушёл, и на этот раз я решил его поискать. В туалете не нашёл. Коридоры тоже пустовали. Пробрался на цыпочках к каморке дежурной воспиталки. Та сидела одна напротив распахнутой настежь двери и вязала. Дальше пройти незамеченным Букарин бы точно не смог – она бы его обязательно заметила и вернула в палату. Но других мест, где можно спрятаться, просто не оставалось!
Я вернулся в коридор и подошёл к кладовке со швабрами. Не знаю почему, но мне было страшно открывать эту дверь. Понадобилось собрать всю пацанскую волю в кулак, чтобы повернуть ручку и потянуть её на себя.
Букарин стоял внутри. Выглядел он так же, как тогда, когда я отпер каморку в первый раз. Эти выпученные, полные страдания и ужаса глаза; эти зажимающие рот ладони и слёзы с соплями вперемешку. Он всё так же смотрел перед собой, не замечая ничего вокруг, а под ногами снова была лужа. Витя дрожал и тихо поскуливал.
Я ощутил огромный комок в горле и, превозмогая отвращение, схватил его за шею, вытащил из кладовки в коридор и обнял. Он уткнулся мне в плечо и зарыдал в полный голос. Букарин так сильно трясся, что казалось, вот-вот вырвется и упадёт на пол. Я держал его изо всех сил и тоже ревел. Такими нас и нашла дежурная воспитательница.