Его увезли утром. Мы, всей группой, вместо того чтобы умываться и чистить зубы, прильнули к окнам и смотрели, как Витю усаживают в скорую помощь и увозят из этого ужасного места – места, ужасным которое сделали мы сами.
Я не помню о санатории практически ничего. Я почти не помню лиц тех, с кем пришлось прожить полгода под одной крышей, не помню многих имён и других событий… Только какие-то отдельные обрывки, будто нечёткие чёрно-белые фотографии. Но то, что касалось Букарина, острым скальпелем прошло через сердце, оставляя рубец на всю жизнь. Я помню всё с такой ясностью, будто Витя сошёл с ума только вчера. Все мои переживания и выводы вовсе не похожи на те, которые может испытывать и понимать восьмилетний человек. Мне даже кажется, что в то девятое лето я понял нечто гораздо более важное, чем всё, что удалось понять за все последующие годы вместе взятые. И судя по тому, что жить мне остаётся немного, ничего более значительного я уже так и не постигну.
Понятия не имею как сложились судьбы Букарина и Рыбы. Я вообще не уверен, что у них после этого сложились хоть какие-нибудь судьбы, особенно у Вити. Не знаю я также, был ли он как-то причастен к тому, что Рыбе стало плохо. Но в одном уверен точно: это я издевался и унижал Букарина вместе с Максом; я продолжал молчать, когда понял, что вся эта жестокость зашла слишком далеко, чтобы считаться детскими шалостями; я позволял Рыбе творить то, что он сотворил с Витей.
Поступки Макса остаются на его совести, но моя жестокость и моё бездействие, делает меня даже не соучастником… Это делает меня прямым виновником. Я сломал душу совсем ещё маленькому и слабому человеку, и я не знаю, как теперь уйти с такой непосильной ношей. Мне хочется стоять в луже собственных испражнений и душить ладонями собственный крик, который вырывается наружу от осознания того, кто я такой на самом деле. От осознания того, какое я чудовище. Возможно, хотя бы так я смогу успеть простить себя. Хотя, вряд ли… Я не настолько силён, как Букарин.
Конец