Лёля сглотнула, слова Лёшки отдавались в душе обидой и тоской. Неужели почти тридцать лет она просуществовала, как отражение своих друзей, Германа и матери?
– А какая я?
– Я не знаю: я твоё отражение, а не ты моё.
Она пожала плечами.
– Не хочу разбираться в этой всей психохрени. Я просто хочу любить. Вот и всё.
Лёшка задумчиво продолжил, глядя куда-то за спину Лёли на плывущие по ярко-голубому небу пухлые облака.
– Ты должна принять себя, осознать свои желания, стремления, избавиться от страха остаться одной. Только тогда ты сможешь любить, когда любовь для тебя будет дарением, а не попыткой стать хоть кому-то нужной, чтоб ощутить свою полноценность. Пустота может поделиться только пустотой. Ты не должна быть ничьим отражением, ты сама по себе слишком ценный экземпляр чтобы быть на кого-то похожей. «Будь собой, остальные роли уже заняты[1]».
– Лёшка, я тебя буду любить, можно? Не оставляй меня. Ты всегда рядом, не предашь и не изменишь. Это безопасно.
– Любовь – не детское автомобильное кресло. Влюбляются не ради безопасности.
Лёля не успела оспорить это утверждение, на скамейку рядом с ней села Даша.
– О, тётя со сквозняком в скворечнике, вы опять сами с собой болтаете?
– С зеркалом, – не задумываясь призналась Лёля, ощущая удовлетворение от возможности хоть кому-то сказать правду. Даша итак её считала сумасшедшей, хуже уже быть не могло.
– Вы всегда такой обыкновенной казались, скучной. Вы сейчас специально такой эксцентричной притворяетесь?
– Кажется, сейчас я становлюсь настоящей.
[1] Цитата Оскара Уайльда.
10 глава. Диван
– Давай ближе к сцене? – предложила Маша, настойчиво подталкивая Лёлю в спину.
– Там колонки орут, мы оглохнем! – заартачилась она.
Несмотря на ранее время желающих приобщиться к празднику оказалось достаточно. Не было толкучки, но немногочисленные зрители не обижали выступающих, аплодировали активно. Утренний концерт изобиловал мужчинами. Витиеватые или краткие поздравления настраивали на торжественный лад и поднимали настроение. Приветливое солнце нежно ласкалось, обещая загар.
Встретиться предложила Маша, без предисловий вернула Лёле деньги, что одолжила два года назад, поблагодарила сумбурно, как будто та её вынудила отдать всю сумму шантажом и угрозами. Хотя Лёля ни разу не напомнила о долге и мысленно распрощалась деньгами, оплатившими свободу подруги.
Постояв у колонок несколько песен, Лёля утащила подругу в центр площади, отсюда хорошо просматривалась сцена, но звук не перетряхивал внутренности низкими басами.
Люди шли по своим делам, останавливались послушать песню, кто-то задерживался надолго. Почти все мужчины несли в руках цветы, терпкий аромат мимозы стол в воздухе и не успевал рассеиваться. Ни одно цветочное подношение не пользовалось такой популярностью, как этот несчастный кустарник, ободранный по случаю женского праздника.
Лёля глубоко вдохнула: запах весны, приправленный цветочными нотками и чуть-чуть свежим кофе из автомата, будоражил, вселял надежду, готовил к переменам. Просыпалась не только природа, люди тоже словно очнулись от серой унылой зимы, встрепенулись и заулыбались.
Только Маша не выглядела радостной, её весёлость выглядела наигранной и какой-то нервной. Всеобщая атмосфера её не затронула, скорее раздражала и диссонировала с внутренним состоянием. Она успела покритиковать самодеятельный уровень концерта, обругала юношу, зацепившего её букетом и, кажется, готовилась напасть на Лёлю, весёлость которой её злила больше всего.
Квартет мужчин трогательно пел песню Муслима Магомаева «Верни мне музыку», Лёля покачивалась с пятки на носок, периодически съезжая мыслями в предстоящий вечерний урок бачаты. Она ждала этот день с того самого момента как вышла из танцевального зала. Ожидала, и опасалась. Боялась той части себя, что проявилась внезапно и теперь не желала прятаться, требовала добавки.
Дослушав песню, Маша саркастично хмыкнула, сдержанно хлопнула пару раз в ладоши, обозначая аплодисменты.
– Герман тебя поздравил?
Лёля едва закончила отбивать ладони, повернулась к подруге.