– Он же два дня назад уехал… – начала она, но не успела договорить.
– Значит, как обычно сэкономил на тебе, – перебила Маша.
– Наоборот. В этот раз поздравил. Утром курьер доставил букет роз. Я так удивилась, думала, это ошибка какая-то. Позвонила Герману, чтобы уточнить: заказывал ли он доставку цветов. Он даже обиделся, что я в нём засомневалась. Подтвердил, что розы от него.
Маша изумлённо открыла рот да так и простояла, не зная, что сказать, пока Лёля её не затормошила.
– Пойдём кофе пить, а то уже есть хочется, нужно как-то обмануть прожорливый организм.
В кафе они заняли столик у окна, обе уставились на улицу. Маша молча пила чёрный кофе, глаза её приняли точно такой оттенок, пальцы беспрестанно бродили по столу, каблуки ботинок постукивали о ножки стула. Вся она двигалась хаотично, словно части тела жили своей жизнью, не подчиняясь мозгу.
Лёля бросила взгляд на экран телефона: до бачаты семь часов ожидания, которые нужно чем-то занять. Хорошо бы поговорить с Лёшкой. Но сегодня он снова не пожелал явиться и на приглашение позавтракать в её компании не ответил. Она специально купила настольное овальное зеркало и поставила на подоконник, чтобы побеседовать с ним за чашкой чая, но он проигнорировал призыв. Только Патрик порадовал сообщением: пожелал доброго утра, поздравил с Восьмым марта и напомнил о видео с бачаты, которое Лёля опрометчиво ему пообещала.
Маша допила американо, потянулась к сумочке, чтобы поправить макияж. Лёля в окно рассматривала мужчин, спешащих поздравить своих дам. С каким довольный видом они несли веточки мимозы и яркие тюльпаны, будто как минимум голову дракона собирались презентовать. Она улыбалась, подмечая особенно воодушевлённые лица и снова возвращалась мыслями к бачате.
Промокнув губы салфеткой, Маша осмотрела себя в складное зеркальце.
– Волокут эти чахоточные тюльпаны и засохшие нарциссы, хоть бы кто на нормальный букет разорился, нет – все такие прижимистые, жадные.
– Цветы – это цветы. Их всегда приятно получить. Будь то хоть веточка мимозы хоть букет дорогущих бархатных роз. Разве что Раффлензию Арнольди[1] никто не захочет принять. Сам факт дарения цветов пробуждает радость. Это же так трогательно и мило. Не практично, как сковородка, не цинично, как деньги, а именно мило.
Маша достала красную помаду, нарисовала кровавый яркий рот и поймала взгляд Лёли. Та смотрела на её руку, небрежно держащую тюбик с остро скошенным краем. Лёля перевела взгляд на лицо Маши, потом опять на руку, сощурилась. Когда их глаза снова встретились, она осознала, что думают они об одном и том же. Видимо Герман рассказал, кто нашёл потерянную помаду. Эта самая пропажа сейчас и притягивала их взгляды, словно сосуд с чем-то ядовитым или взрывоопасным.
Откинувшись на спинку стула, Маша медленно закрутила тюбик, закрыла крышкой и вернула в сумочку. Её движения выглядели намеренно замедленными и спокойными, словно у сапёра, разминирующего бомбу.
Шум с улицы, гомон в кафе отступили на задний план, Лёля подняла взгляд на Машу. В её лице не было раскаяния, только вызов и боль.
– Маш, как ты могла?
– Как я могла? – Маша встрепенулась и резко подалась вперёд, её ногти впились в край стола. – Как я могла?!
Посетители кафе начали на них посматривать, осуждающе покачивать головами. Некоторые заинтересованно прислушались, почуяв зарождающийся скандал.
Лёля отклонилась, боясь явной агрессии в глазах Маши.
– Ты с ним? И давно?
Маша почувствовала растерянность и уязвимость Лёли, как хищник безошибочно определяет в стаде больное животное, и надавила именно туда, где было больнее всего:
– Могла бы догадаться, раз с тобой он не спит, где-то же удовлетворяет свои мужские потребности. Раз ты такое бревно фригидное, без рюмки даже платье не задерёшь, пришлось найти нормальную чувственную женщину.
– Нашёл?
Лёля не могла понять почему она всё ещё сидит и позволяет себя оскорблять, её сковало необъяснимое онемение, болезненное желание узнать правду.
– Нашёл.
– И давно у вас это? – Лёля ещё не закончила предложение, а в голове всплыл кадр с празднования её двадцатидевятилетия. Замалчивание Иры, откровенный танец Маши и растерянность Германа. – С моего дня рождения?
– Да какая разница! Теперь это не важно. Он выбрал тебя. Радуйся, подружка.
Лёля нахмурилась. В глазах Маши помимо неприкрытой ненависти плескалась такая боль, что её хотелось отвернуться и бежать, чтоб не видеть эти мучения, словно она наблюдала последние вздохи умирающего.
– Выбрал меня?
Маша резко придвинулась, зло процедила сквозь зубы: