– Не строй из себя святую невинность. Ты подлая. Всегда такой была, но вечно делала вид что вся такая несчастная, затурканная. Я хотя бы не играю роль добросердечной монашки. Я такая какая есть. А ты притворялась подругой, а сама увела у меня Германа. Ты же знала, как я его люблю и всё равно начала с ним встречаться!
– Я его не уводила. Он сам почему-то заметил меня.
Маша громко рассмеялась, привлекая внимание и тех, кто ещё делал вид, что пьёт кофе. Теперь на них смотрели все, некоторые даже достали телефоны и, не слишком скрываясь, снимали на камеру.
Лёля вскочила, наугад выхватила из кошелька купюру, оставила на столе и выбежала из кафе. Оказаться в центре скандала, подпитывать чужое любопытство – сомнительное удовольствие.
Далеко она не успела уйти, Маша догнала её и, схватив за руку развернула к себе.
– Я ещё не закончила.
– Отпусти, я не хочу больше слушать. Достаточно и того, что ты уже рассказала. – Лёля попыталась вырваться, но побелевшие пальцы подруги цепко сжались на её запястье, причиняя боль. Глаза прожигали презрением и обидой.
– Пусть он выбрал тебя. Но это ненадолго. До сих пор не могу понять, что он в тебе разглядел такое, чего нет у меня? Почему после самой бурной ночи он всё равно возвращался к тебе? Почему? Почему он со мной не говорит совсем, разве что о тебе.
Лёля отклонилась назад, боясь, что в таком взвинченном состоянии подруга вполне может ударить.
– Не знаю, – прошептала она, пытаясь освободить руку. – Правда, не знаю! Может это и есть любовь?
Маша снова рассмеялась в этот раз истерично, со всхлипыванием, от смеха внезапно перешла к плачу.
– Любовь?! Да что ты знаешь о ней. Я его любила столько лет, едва собрала себя по кусочкам после твоего предательства, надеялась забыть. Выкинула вас обоих из головы, начала новую жизнь. Но ты не смогла не напакостить. Опять встряла со своей заботой. Двуличная, подлая подружка. Но теперь я тебе ничего не должна. Ни-че-го!
Лёля не могла спокойно смотреть на эту истерику. Боль от предательства Германа и подруги отступила под натиском жалости. Маша выглядела раздавленной, смертельно-больной, Лёля почувствовала себя виноватой. Зажатую кисть не пыталась вырвать, наоборот, сделала шаг вперёд и попыталась обнять.
Едва Маша почувствовала прикосновение, отскочила резко, будто ошпарившись.
– Нет уж подружка, не нужно мне твоей ядовитой жалости. Я итак прожила целых два года под гнётом благодарности. Забирай своего Германа и катитесь ко всем чертям. Пусть он с тобой беседует, страсти ты ему никогда не дашь. Ты замороженная, чёрствая, не умеешь любить все душой, только жалеть и умеешь.
Она отошла на шаг назад, оглядела Лёлю с горьким презрением.
– Это было на твой день рождения. На твоём паршивом диване, когда ты спала за стенкой в соседней комнате.
Развернувшись, она быстро зашагала, балансируя на тонких каблуках. Толкнула попавшего под горячую руку прохожего, ругнулась на медленно идущую впереди парочку и исчезла в толпе.
Лёля смотрела вслед подруге, пытаясь пробудить в себе злость, гнев, но чувствовала только обиду. Жгучую, давящую обиду и разочарование.
Домой Лёля шла медленно, вспоминала разговоры с Германом, его редкие объятия и поцелуи, участившиеся в последнее время. Наверное, Маша права: она замороженная.
Через полчаса после беседы с Машей Герман начал обрывать телефон. Звонил беспрестанно, заваливал сообщениями. Лёля просмотрела первое: он настойчиво просил перезвонить и не решать сгоряча, дать ему возможность объяснить. Когда мобильный в очередной раз завибрировал, оглашая улицу. Лёля стиснула зубы и выключила его.
Где-то внутри билась глухая боль, горчила, кололась, но горя она не чувствовала. Герман изменил ей не в первый раз, она так долго закрывала на его похождения глаза, что постепенно разучилась видеть и чувствовать. Смирилась, приняла это как часть его натуры, как то, что у него светло-русые волосы и пристрастие к говядине.
Лёля расстегнула плащ, оттянула ворот кофты, никак не могла понять от чего так душно и сдавливает горло. Смахивая непослушные пряди волос с лица, почувствовала на ладони влагу. Оказывается, она плакала. Теперь она жалела не Машу, себя: за глупо потраченные годы, в течение которых она по крохам выпрашивала у Германа ласку и внимание. А у него оказывается хватало её с избытком, только для других женщин.
Не хотелось лить слезы прилюдно, вызывать жалость случайных прохожим несчастным видом, но чем больше она пыталась сдержаться, тем сильнее нарастал плач. Неконтролируемые слёзы и одновременно очищающие смывали горькие мысли, текли по щекам, как вода.