Мама увидела на лице Лёли по-детски неприкрытую искреннюю обиду и в миг увлажнившиеся глаза.
– Эти намного лучше. Практичные, подойдут под любую одежду и для любого события: хоть на праздник под белые гольфы, хоть на повседневку в садик. Оранжевые – вырви глаз, слишком уж яркие. Весь гардероб менять придётся.
В шкафу Лёли и правда доминировали вещи немаркого серого или коричневого цветов и чёрные сандалики дополняли её мрачный гардероб лучше некуда, вписывались в её серую скучную действительность.
Лёля не стала спорить, согласилась с мамой и даже поблагодарила за чудесный подарок, но в душе зародилась мечта об этих недосягаемых совершенно непрактичных сандаликах. Мечта, которую пришлось похоронить, приняв необходимость быть как все за образ жизни.
А потом сандалики стали являться к ней не только во сне и мечтах, объявились в зеркале, прихватив с собой и другие странности. До этой зимы её отражение оставалось узнаваемым и проявляло замашек психолога и не пыталось надавать волшебных пенделей.
Лёля открыла переписку с Патриком, перечитав присланные им сообщения с горькой улыбкой, внесла его номер в чёрный список. Позже, она наберётся смелости и поговорит с ним, убедит не звонить больше, а пока просто вырезала из души вместе с существенной её частью.
[1] Осмий - Плотность 22,6 г/см³ – самый тяжелый в мире металл
12 глава. Сумасбродный поступок
Лёля стояла в очереди за порцией плова, совершенно точно понимая, что есть его не будет. По всему скверу распространился дурманящий аромат, но аппетит бесследно исчез ещё два дня назад. В трёх больших казанах на живом огне перед истекающими слюной зрителями повара демонстрировали искусство приготовление плова. Ложка на длинной деревянной ручке, которой помешивался рис, не уступала по размерам казану. Кухонная утварь будто прибыла прямиком из Бробдингнега[1]. Сами кулинарные мастера померкли на фоне огромной посуды. Люди толкались, подпирали со всех сторон, торопились оказаться в числе первых, кто получит порцию вожделенного блюда.
Чуть в стороне расположились огромные кастрюли с ухой. Очередь к ним выглядела не такой плотной, и некоторые наиболее нетерпеливые постепенно мигрировали туда. У пузатых самоваров толпились самые сытые горожане, ограничившиеся чаем с бубликами. Среди любопытствующих и просто попавших сюда случайно сразу выделялись голодные студенты, подоспевшие именно за едой. Они не кривись, выискивая жирные куски мяса в плове, не ругали заветренный хлеб, не досадовали, что уха в тарелках еле тёплая. Поедали свои порции с нескрываемым удовольствием, по-настоящему наслаждались немудрёной едой с лёгким запахом костра. Шутили, переговаривались и совершенно не стеснялись попросить вторую, а то и третью порцию.
Как и большинство прохожих Лёля понятия не имела какой праздник отпечатался на календаре, и к чему этот торжество халявы для горожан. Кто-то озвучил версию, что это реклама нового кафе казахской кухни, но самовары как-то выбивались из антуража. Два пловных эксперта заверяли чайную очередь, что сегодня день предпринимательства. Были и те, кто припомнил день Венгерской революции 1948 года.
Лёля переступила с ноги на ногу, оглянулась на вереницу жаждущих плова и сделала шаг в сторону. Сюда она пришла не за дармовщиной, а следуя желанию оказаться в толпе. В квартире одиночество наваливалось, как ворох ватных одеял, давило, не позволяло дышать. Среди людей она рассчитывала избавиться от душащего чувства вины и тоски, но оказалось только хуже. В толпе одиночество ощущалось острее.
На следующий день после сбора стеллажа, она нашла в себе силы отправить Патрику сообщение. Попросила не писать ей и не звонить. Он принял её просьбу молча без споров и попыток объясниться. Просто проигнорировал. Лёля готовилась к словесной баталии, жутко волновалась и придумала кучу существенных причин, а он просто безмолвно принял её странное решение. Ещё через день она убрала его из чёрного списка, втайне надеясь на звонок. Но он и не попытался с ней связаться, кажется ему просто надоело спасать и бороться с перепадами её настроения.
От дивана Лёля избавилась, но теперь остался стеллаж, напоминающий о её сумасбродном поступке. От обрывочных кадров из памяти бросало то в жар, то в холод. То, что осталось незамеченным в пылу страсти, теперь ясно и чётко вставало перед глазами: блестящий крестик на цепочке, родинка на шее прямо под ухом, светлая полоска шрама на левом плече.