Лёля посмотрела на маму по-новому, без прежнего страха и благоговения.
– Тогда почему ты позволила мне думать, что я дочь шизофреника?
Нина Валерьевна придвинула стул, устало на него опустилась.
– Я осталась одна, беременная, без средств к существованию, без поддержки родственников. У меня не было выбора. Так по праву, как мать его дочери, я получила часть квартиры. Мне нужны были эти деньги, чтобы выжить. Не тебе меня осуждать.
– Ты могла мне сказать! – выпалила Лёля, вспомнив в один миг все свои метания, походы к железной дороге, отчаяние и ощущение надвигающегося сумасшествия, которое она себе, оказывается, просто придумала.
Пьедестал дал трещину, монумент, символизирующий идеальный образ смелой, справедливой, пусть и жесткой матери, зашатался.
Лёля стряхнула ладони Алика с плеч и выбежала из комнаты на улицу прямо в домашних тапочках. Нина Валерьевна и Викторович переглянулись и одновременно принялись убирать со стола.
Далеко Лёля не убежала, спряталась за гаражом, где втихую от жены курил отчим. Обхватила себя руками и разревелась в голос. Присутствие Алика она сначала почувствовала, только потом его увидела. Он попытался обнять, но она отступила назад и замотала головой.
– Нет.
Алик не согласился с ролью наблюдателя, снова подошёл вплотную и насильно охватил руками, почти грубо прижимая к себе. Лёля высвободила одну руку и попыталась его толкнуть. Он легко устоял и не разжал объятия, стиснул крепче, не давая выбраться из кольца рук.
– Прости меня, Несмеяна.
Она подняла взгляд и в этот момент осознала, почему её радость, что Алик и есть Патрик, так горчит обидой.
– Я мучилась, разрывалась на части между тобой и… тобой. Считала себя гадкой, падшей, ненавидела себя и презирала. Каждый эмоциональный всплеск приписывала проявлениям шизофрении, корила за влечение к тебе и подлость перед Патриком. Это жестоко, почему ты позволил мне так мучиться, не признался?
Алик не стал оправдываться. Вину он почувствовал сразу же как Лёля извинилась сама, ещё до поездки в этот сумасшедший дом.
– Потому что дурак. Я ревновал к самому себе. Когда смотрел видео с бачаты, жутко злился. Ты, может, и не психопатка, но я себя именно так чувствовал, будто раздваиваюсь.
Почувствовав, что объятия ослабли, Лёля выпуталась из тёплых рук.
– Почему ты сказал, что из Сочи?
– Если бы я признался, что тоже из Краснодара, наши ночные беседы прекратились бы в тот же вечер. Ты была такая… пугливая.
Лёля кивнула, не став оспаривать очевидное. Отошла на шаг назад.
– Раньше я бы приняла всё как есть и тихо радовалась тому что имею, заглушая мысли и эмоции желанием угодить и быть как все. Но теперь мне этого недостаточно. Отвези меня домой. Я не хочу тут оставаться.
Лёля направилась к дому, сделав пару шагов, оглянулась на Алика.
Он казался непривычно ранимым и печальным.
– Не простила?
Лёля покачала головой и отвернулась.
В гостиной не осталось и следа от неудачного ужина. Стол был убран. Нина Валерьевна лежала на диване, закинув руку за голову и уложив на глаза банановую кожуру.
Лёля споткнулась о порог, сзади на неё едва не налетел Алик. Удержал её от падения и тут же отдёрнул руку, остро ощущая нежелание Лёли сокращать дистанцию.
Она подошла к маме с опаской, подозрительно посматривая на необычный способ избавления от мешков под глазами. Неужели чопорная консервативная учительница и Агата Мун, зарабатывающая пикантными романами это один и тот же человек? Лёля никак не могла представить себе маму за написанием эротической сцены с участием садовника и банановых останков.
Услышав шорох шагов, Нина Валерьевна пошевелилась, сняла с век шкурку и попыталась улыбнуться. Новая Лёля её пугала и казалась незнакомкой. Как общаться с ней после скандала за столом она не представляла, прощупывала почву наугад. Заговорила намеренно беззаботно, не о том, что их обеих тревожило:
– Викторович посоветовал. Кстати, действительно помогает. Вот уж не думала.
Лёля перевела взгляд на отчима, сидящего в нескольких метрах за ноутбуком. Он так мастерски слился с обстановкой, что листохвостый геккон ему бы позавидовал.
Викторович уверенно кивнул:
– Серьёзно, хорошее средство.