Внутри все еще шла борьба. Сознательная часть категорически отрицала существование того, о чем только что говорил Джон. Он попросту не верил в это. Испытав на себе все тяготы слишком рано оборвавшегося детства, перенеся боль утраты в юности и вкусив все прелести жизни впроголодь в большом городе, его душа огрубела и закрылась в себе. Он научился верить только в собственные силы и ждать помощи только от себя, не полагаясь более на внешний мир. Это внешний мир никогда не помогал ему, и, в конце концов, Грег устал ждать его помощь. Он жил, трудился, не взывая ни к кому и никому не молясь. Но вера оставалась. Крошечный, еле заметный уголек, все еще тлевший в его душе. Порою его свет становился настолько слабым, что, казалось, он вот-вот погаснет, оставив еще одного человека без тепла и надежды. Но он возрождался вновь, с завидным упорством продолжая свою бесконечную борьбу с мраком. Грег отрицал его, не замечал, но окончательно погасить не мог. И крошечный уголек продолжал гореть, подпитывая душу остатками веры.
- Не стоит так говорить, Грег. Ты неправ.
- Неправ?! В чем? Ты посмотри вокруг, разве это можно назвать нормальной жизнью? Нет, Джон. Нет. К чему обманывать самого себя? Зачем считать, что абсурдность существования может вдруг наполниться неведомым доселе смыслом? Разве подобное возможно? Разве еще случаются чудеса? Судя по тому, что произошло, это более чем сомнительно. Ты говоришь мне о вере. Это хорошее слово, только вряд ли оно имеет хоть какое-то значение. Всего лишь красивый пустой звук, который не приносит ни покоя, ни умиротворения.
- И, тем не менее, я верю, и ты, помимо своей воли, тоже вынужден будешь поверить в него. Не во власти людского разума, Грегори, решать, что верно, а что ложно в деяниях Провидения. Ты сейчас охвачен болью и гневом, и я понимаю тебя, потому что моя боль не меньше, а мой гнев не тише твоего. Но изменить случившееся не в наших силах, нам нужно продолжать жить, а жизнь - это слишком ценный дар, чтобы растрачивать его на бесполезное отчаяние и злобу. Возьми себя в руки, мой мальчик, соберись с силами. Нам их понадобиться еще очень много, может быть даже больше, чем у нас есть, но я знаю, что рано или поздно, любое злодеяние бывает наказано. И ты увидишь, что настанет день, когда Фред заплатит за все, и отвечать он будет не перед нами, а перед высшим, гораздо более суровым судьей. Это будет хуже, гораздо хуже наказания человека. Законы природы неумолимы, Грегори – добро влечет добро, а зло отзывается еще большим злом. Он не сможет уйти от наказания, ибо возмездие вездесуще, и оно всегда настигает свою жертву, от него не укрыться. А теперь успокойся и постарайся отдохнуть. Неизвестно, когда мы выйдем отсюда.
Он снова замолчал, потом бросил быстрый взгляд на противоположную часть камеры, прислонившись к которой сидели их товарищи, и, наклонившись поближе к Грегу, добавил, стараясь говорить, как можно тише:
- Возможно, нам придется провести здесь немалое количество времени. Нужно помочь ребятам. С Дереком, разумеется, все в порядке, он достаточно зрел и закален, чтобы стойко перенести даже такие неприятности. А вот Риччи и Герберт, особенно Герберт, - взгляд Джона скользнул по измученному лицу парня, – мы должны позаботиться о них.
Грег поднял голову и посмотрел на своих друзей, о которых только что говорил Джон. Да, действительно, сосредоточившись на своем собственном отчаяние, он совсем позабыл о них. А ведь им пришлось пережить те же кошмарные минуты, испытать тот же мертвенный испуг и тупое чувство потери и безысходности, которое испытывал он. Глядя на их болезненно бледные лица, Грег почувствовал укоры совести. Риччи дремал, краски пережитого ужаса даже во сне отражались на его лице. Губы неестественно кривились, брови сошлись на переносице, а по нахмуренному лбу час от часу пробегало облако мучений, испытанных тогда и переживаемых вновь теперь. Герберт не спал, но и нельзя было сказать, что он бодрствует. Он словно находился в каком-то полузабытьи, что-то неслышно бормоча себе под нос и ничего не замечая кругом. Следы от сажи все еще оставались на его лице, еще более усиливая выражение мученической скорби, написанной на нем. Он не проронил ни слова с тех пор, как они вырвались со склада, казалось, он вообще был не в состоянии разговаривать. Его взгляд блуждал с одного лица на другое, пытаясь в каждом из них найти ответ, что произошло, и как они все здесь оказались. По приходу инспектора, он некоторое время вслушивался в его разговор с Дереком, потом отошел в другой конец камеры, опустился на пол и впал в то состояние оцепенения, в котором он находился до сих пор. Ужас увиденного на складе и произошедшего после слишком сильно подействовал на его еще совсем молодую и не знавшую сильных невзгод душу. Страх поселился в ней, застилая собой все сферы его сознания. Страх прошлого и страх перед будущим, которое, судя по всему, не сулило рабочим слишком много радостей. Дерек тоже не спал. Его глаза были опущены, а пальцы монотонно теребили случайно завалявшуюся на полу травинку. Его лицо не выражало ни отчаяния, ни боли. Оно было спокойно, как всегда, спокойно и собранно. Между тем нельзя было не заметить, что он о чем-то настойчиво думал, и мысли эти неясными призраками мелькали в его глазах, когда он время от времени поднимал их на Джона и Грега.