Он стоял перед ней с непокрытой головой, ветер нещадно трепал его светлые, мягкие волосы. Его глаза, обращенные на нее с грустью и сожалением, были неподвижны, рука застыла в одном и том же положении.
Сандра мгновенно пришла в себя. Желая удостовериться в правдивости происходящего, она выхватила бумажку из стиснутых пальцев, а когда та оказалась в ее руке, оторопела еще больше: все было реальностью… Сандра вспыхнула, рванулась, отчего шапка спала с ее головы, но она даже не заметила этого.
— Что… вам?
— Очень важный разговор, — со всей серьезностью ответил Лаэрт. — Разговор с тобой, Александра…
— У меня нет такого товара, — задохнувшись от слез, прошептала она и только теперь поняла, насколько охрипла.
Лаэрт смотрел на нее так участливо, так добро, что еще одна минута наедине с ним среди бушующих волн, свистящего в ушах ветра и летящих брызг — и она бы пала в его объятья, покорилась судьбе, как в день их знакомства. Но Сандра знала, что это ни к чему не приведет… Ведь он любит другую! Поэтому, чтобы не испытывать ни себя, ни его, стала в спешке сгребать окоченевшими руками сувениры в картонные коробки, не обращая внимания на то, что статуэтки гулко стукались одна об другую, грозя разбиться.
Как же трогательно выглядела сейчас эта ожесточенная, серьезная девушка с растрепанными волосами, в тонком пальто, с обветренными губами и покрасневшим, воспаленным лицом, на котором отразилось невиданное упорство… Сердце Лаэрта сжалось. Он выхватил ее руки и трепетно поднес к губам, согрев своим дыханием…
Сандра следила за ним недоверчиво и почти враждебно, готовая в любой момент вырваться, оттолкнуть, броситься прочь.
— Зачем ты избегаешь меня? Почему скрываешься, будто я желаю тебе зла? — искренне воскликнул он, а ей хотелось смеяться и плакать, ведь перед ней был прежний, милый Лаэрт — такой, каким она его полюбила… Будто и не было вовсе тех страшных минут разочарования, опустошения, предательства, когда он вдруг так переменился. Сандра едва удержалась от вопроса: не одумался ли он? Не прогнал ли ту женщину? Не освободился ли от своего губительного пристрастия? Но не посмела.
Согрев ее руки, Лаэрт притянул девушку к себе, закутал в полы своего длинного черного пальто, а она, разморенная долгожданным теплом, больше не хотела разбираться в своих чувствах. Она просто прижималась к нему — доверчиво и безоглядно. Пусть ненадолго, но сладкая иллюзия согреет ее прежде, чем этот сон растает. Она снова готова была простить ему все: к чему копить обиды, собирая их в коллекцию? Сандра больше любила хранить в своей памяти более приятные вещи, наверное поэтому не умела долго сердиться на людей.
— Ты совсем потеряла здравый смысл, раз стоишь здесь на всех ветрах в такой легкой одежде, — начал он поучать ее, словно младшую сестру. — Да и с тем человеком тебе нужно быть осторожнее…
— Герберт хороший, — просипела Сандра, задетая его нравоучениями. Интересно: будет ли он ее слушать, скажи она то же самое о Жанни Лагерцин? Конечно нет, ведь Сандра для него — очередная подопечная!
— Нам нужно поговорить, — вдруг сказал он, сделав какое-то неопределенное движение. — Пойми, ведь я теперь обязан тебе… Я хочу, чтобы ты была счастливой!
Его слова, сказанные неизменно мягким, вкрадчивым голосом, не вызвали, однако, в ней ничего, кроме очередного приступа разочарования. «Что это за человек? Почему он всегда говорит одно, а делает другое? «Обязан», «счастливой» — уж не глупость ли все это? Если бы Лаэрт действительно любил меня, то не говорил бы своих путанных фраз, в которых мало кто может разобраться, а одним взглядом, жестом, словом объяснился бы со мной, и я бы все поняла. И мне бы больше ничего не нужно было для счастья», — с горечью подумала Сандра. Ей не нужна братская любовь человека, которого она любит больше всего на свете. Ей нужно все — или ничего.
Вывернувшись из его объятий, она достала из коробки первую попавшуюся статуэтку (это был красный бык с отбитым рогом), и сунула ее в руку Лаэрта.
— Я не дала вам разговора, так возьмите хотя бы это! — а после чуть ли не бегом бросилась прочь в страхе, что нежные, теплые, любимые руки в последний, решающий момент не позволят ей уйти, а потом оттолкнут — неожиданно и бесповоротно.
— Стой! — во весь голос крикнул Лаэрт, но этим лишь подхлестнул ее желание скрыться. Обязан. О, это слово способно объяснить многое! Обязан — действо отнюдь не по велению сердца, а она не хотела ни к чему обязывать того, кого любила.
Если б не гололед, Сандра припустилась бы бежать, и Лаэрт ни за что не догнал ее, а так… уже через несколько отчаянных попыток скрыться он почти настиг беглянку. И тут случилось непредвиденное. Поскользнувшись, Сандра упала, растянулась на холодной, промерзлой земле, да еще к тому же придавила собой коробки, отчего наверняка ничего не уцелело из того, что могло принести хоть какие-то деньги. Но девушка уже не думала ни о чем. Скрыться, убежать, исчезнуть — вот единственное, к чему она стремилась, ибо боялась утратить свою твердость.
Он рывком поставил ее на ноги, развернул к себе, и она увидела его встревоженный взгляд, но тут же, собрав все силы, вырвалась. С губ ее сорвался жалобный стон:
— Ничего не нужно… Не ходи за мной… Забудь.
Она выглядела такой уставшей, замученной, что ему не хватило совести и дальше преследовать ее.
Лаэрт провожал взглядом убегающую Сандру, и его начинало мучить смутное чувство тревоги. «Я совершаю ошибку?» — подумал он, и перед его глазами пронеслись все те мгновения, когда незнакомка заботилась о нем так, как до нее еще не заботился никто, даже отец и уж тем более мать. На какой-то миг Лаэрту показалось, что он все понял: надо догнать ее, вернуть, сказать одно короткое слово и… больше никогда не отпускать от себя. Однако вместо этого он покачал головой и медленно побрел в противоположную сторону — домой, где его дожидалась некогда обожаемая и желанная женщина, теперь ставшая чужой.
Лаэрт осуществил давнюю мечту, он привел в свой дом падшую женщину, он пренебрег приличиями, растоптал честное имя отца, но почему-то не получил и сотой доли удовлетворения. Живя с Жанни, просыпаясь каждое утро рядом с ней, целый день видя ее, Мильгрей больше не испытывал того полыхавшего в крови огня, того азарта, который сопровождал все их прежние тайные встречи. Так, наверное, разочаровывается ребенок, которому наконец купили долгожданную игрушку. Там, за стеклянной витриной магазина, она кажется ему красивой, недосягаемой, а оттого желанной, и все дальнейшее время наивное дитя живет ожиданием, предвкушением обладания заветным предметом. Обретя же его и принеся домой, ощущает пустоту — ведь что может быть слаще предвкушения?
Вот и Лаэрт будто протрезвел. Уже спустя каких-то три дня он обнаружил рядом с собой немолодую, пошлую, грубую женщину — и с ужасом понял, что с ней даже не о чем поговорить. Жанни не читала книг, не интересовалась ничем, кроме денег и плотских наслаждений, отчего Лаэрт стал чураться ее, избегать, но из каких-то остатков благоговения к мечте не решался разрушить все, чего достиг с большим трудом. Он был обязан жениться на Жанни Лагерцин, потому что обещал в порыве юношеской страсти обеспечить ее всем необходимым.
А Жанни испытывала верх блаженства. Она узнала, что иметь проверенного «постоянного клиента» гораздо надежнее, чем плыть по течению, особенно в ее возрасте, когда красота стремительно угасает, а ни в душе, ни за душой не остается ничего, способного разжечь в мужчине интерес. Вцепившись мертвой хваткой в своего покровителя, она ни за что бы не отпустила его. Жанни просто не имела другого выхода.
Лаэрта не покидало ощущение, что он совершает роковую ошибку. Сидя в своем кабинете, прислушиваясь к завыванию ветра за окном, он чувствовал себя безмерно одиноким. Все отвернулись от него, как от прокаженного. Даже Миля и Ники. Они переехали в дом своих покойных родителей, заявив, что не желают жить под одной крышей с Жанни Лагерцин. Все, даже тихая, преданная Александра теперь избегали его… Ради кого он променял близких, дорогих ему людей? Ради женщины, с которой его ничего не объединяло.