Часть восьмая
Во имя чести и любви
48
— Вы разбиваете семью, вы растаптываете чувства моей матери, а она и так настрадалась за свою жизнь! Поэтому я требую: немедленно оставьте в покое Герберта Лабаза, иначе… иначе я за себя не ручаюсь!
Это было сказано с таким ужасающим презрением, с такой испепеляющей злостью, что Сандра не успела даже мелочно, глупо обидеться, настолько она была потрясена. Этот развращенный деньгами и гордыней юноша не подозревал, что говорит со своей единокровной сестрой… Да-да! Ален Лабаз, вызвавший в ней столько неприязни с первой встречи, был ее братом: у них один отец и разные судьбы. Как и Лаэрт, теперь он полагал, что она состоит с Гербертом в порочной связи. Ален прекрасно все понимал, ведь сам пристрастился к опасным любовным играм, и доказать ему обратное было также нелегко, как уверить хищника, что можно питаться травой и фруктами.
Оглядывая бедное жилище, Ален презрительно морщился, принимая мученический вид человека, идущего на «великие» жертвы во имя сохранения семьи. Какие бы грешки не водились за ним самим, отец, по его мнению, не имел права вести разнузданный образ жизни. В частых стычках по этому поводу сын яростно внушал пожилому ловеласу, что тот уже стар и неинтересен женщинам, что ему «пора на покой», а супруга Герберта тут же норовила поддакнуть. Под двойным обстрелом Лабаз-старший не выдерживал и назло покидал родной дом на несколько дней, живя в отеле и наслаждаясь свободой. После каждого обидного слова, брошенного ему сыном, Герберт еще упорнее кидался возрождать свою молодость. Он с настойчивостью одержимого занимался физическими упражнениями, совершенствовался в рукопашном бое, находил себе новых молоденьких любовниц. Не существовало для Герберта прозвища обиднее, чем небрежное «старик», а Ален нарочно называл его именно так. Иногда и сам Герберт, желая вызвать в собеседницах прилив умиления, иронично называл себя «одиноким стариком», а потом наслаждался, слушая, как те начинают воодушевленно доказывать обратное.
Но прошлой ночью Герберт явно перестарался. Слухи о драке распространились по всей округе. Такого не бывало уже давно: чтобы в приличном месте двое приличных людей сцепились подобно пьяным матросам: разгромили кафе и едва не убивали друг друга! Об этом происшествии даже написали в газетах. Понимая, что позор коснулся всей семьи, Ален Лабаз взялся срочно выпутывать отца из темной истории, ведь ни для кого не было тайной то, что драка произошла из-за женщины — из-за брошенной чужой жены!
— Понимаю: муж вас бросил, обменял на какую-то кокотку, и вы исполнены намерений отомстить ему, но я настоятельно прошу вас избрать для этих целей кого-нибудь другого, только не моего отца, — холодно продолжал Ален. «Ему понятно! — горько усмехнулась Сандра. — Что он вообще может понимать?! Даже если я сейчас все расскажу, он никогда не признает во мне сестру — такие, как Ален Лабаз, презирают внебрачных детей, потому что и у них могут возникнуть похожие проблемы», — подумала девушка и еще крепче стиснула зубы, приготовившись к любым нападкам. Но кажется, незваный визитер не горел желанием задерживаться здесь дольше положенного — сама атмосфера бедноты действовала на него угнетающе, и он, посчитав свою миссию выполненной, поспешил насмешливо откланяться.
— Полагаю, вы все усвоили, — процедил он сквозь зубы. — Нам больше не о чем говорить.
Одарив ее ледяным взглядом, Ален по-военному четким шагом направился прочь, но перед дверью водрузил на голову шляпу и остановился.
— Как странно! — удивленно промолвил он, оглянувшись. — А я ведь сначала принял вас за редкую скромницу! Правильно говорят: в тихом омуте…
49
Сандра стояла у стены, словно пригвожденная к полу, и ощущала себя так, как если бы ее сейчас облили грязью. Похоже, все вокруг видят в ней какое-то порочное, отверженное создание, зарабатывающее себе на хлеб непристойными способами, и пусть она сама перед собой чиста, другим уже ничего нельзя доказать. Сандра принимала от Герберта подарки, жила за его счет, гуляла с ним по улицам города, появлялась в обществе, по простоте душевной не видя в этом никакого злого умысла, а в итоге вновь оказалась обманутой и запуганной. Неудивительно, что Лаэрт отвернулся от нее!
Неприятная догадка заставила Сандру передернуться: он вместо денег предложил ей ту прощальную ночь, думая, что она — испорченная, гулящая, похотливая девка! Краска стыда залила лицо Сандры. «Ну как же теперь доказать ему и всем остальным, что я ни в чем не виновата?!» — с отчаянием подумала девушка. Почему все вокруг видят лишь плохое? Разве не может мужчина бескорыстно помогать несчастной женщине, не получая ничего взамен? Разве между ними невозможна чистая дружба?
Дружба, конечно, возможна, но только не в случае с Гербертом Лабазом. Уж он-то точно не стал бы беспричинно обхаживать молоденькую девушку! За этим человеком водилась слава покорителя женских сердец.
Сандру охватило отчаяние: она поняла, что не может сделать ничего для своего спасения в глазах окружающих. Несколько раз она порывалась бежать из города, но ее останавливала нехватка денег. Одежда Сандры пришла в совершенную негодность, ей нечего было есть и нечем платить за комнату — лишь каким-то чудом ей удавалось пока держаться на плаву. Приближался день ее последней встречи с человеком, которого она любила; день, когда будут сожжены все мосты…
А потом появилась новая напасть: Герберт Лабаз так и кружил в окрестностях квартала, где жила Сандра, словно хищник вокруг своей жертвы. Бедняжка оказалась загнана в тупик. Неоткуда было ждать помощи. О, если бы только она была чуточку посмелее! Но нет — открыться и рассказать правду она боялась. Теперь Сандра видела, с каким ожесточением Лабаз уничтожает своих противников — тех, кто ему мешает, — и не представляла, как он поведет себя, узнав, что она его дочь. Быть может, испугавшись за сохранность своей семьи, он решит устранить и ее? Кто заметит исчезновение ничтожной песчинки? Не зря мать Сандры так его боялась и заклинала дочь ни за что на свете не искать встречи с ним. А она и не искала. Судьба свела их сама.
Гонимая страхом, Сандра перестала ночевать в своей комнатушке, дабы Герберт не нашел ее; продрогшая и голодная, она слонялась по улицам, спала на обледенелых скамейках сквера, в котором еще несколько недель назад беспечно гуляла. Трех дней ей хватило сполна, чтобы совершенно обессилеть и потерять приличный облик. Ее сознание помутилось от усталости, и она уже не хотела думать ни о прошлом, ни о будущем. Город, тот самый желанный город, манящий своими красочными огоньками, погубил наивную мечтательницу. Он разинул свою зияющую черную пасть, чтобы без следа поглотить ее в своих грязных подворотнях…
Но настало утро четвертого дня, и Сандра, собрав остатки сил, отправилась по указанному Лаэртом адресу с единственной целью — освободить возлюбленного от всяких обязательств. Лаэрт не был перед ней виноват, он желал ей только добра — это она отвергла его помощь, потому что не хотела подачек…
Близилось девять часов. Погода выдалась на удивление солнечной и ясной. Впервые за все дни не свирепствовали ураганы, и море было по-зимнему вялым и сонным. Люди спешили по своим делам, сновали по улицам, движимые нескончаемыми заботами, и попросту не замечали одиноко бредущей фигурки, закутанной в прохудившееся грязное пальто, жалко прижимающей озябшие руки к груди, с выражением безысходного упрямства на обветренном лице. Прохожие провожали нищенку равнодушными взглядами и уже через секунду забывали о ней, а Сандра все шла и шла, не обращая внимание на то, что творилось вокруг…
И только поравнявшись с одной из стеклянных витрин, девушка скользнула по своему отражению взглядом и, вздрогнув, ожила. «Неужели это я? Неужели? — пронеслось в ее голове. — Прошло только три дня, а я уже никто. До чего легко опуститься, отрешиться от насущных проблем, но как же трудно подняться… Смогу ли я когда-нибудь вновь обрести интерес к жизни? Вряд ли… Я уже никому не нужна… — думала Сандра, оглядывая свой грязный нищенский облик в отражении витрины. — Но как же Лаэрт? Что он подумает, увидев меня такой? — Эта мысль была подобна лучу солнца, просочившемуся сквозь заколоченные ставни. — Я не могу идти на последнюю встречу с ним в таком виде! Я не смогу вынести его жалость!»