А внук «из жадности к незаконным выгодам» много раз добивался, чтобы выдача жалованья флорентинским войскам производилась из его собственного банка. И наконец однажды бесцеремонно наложил руку на Monte commune — кассу государственного долга и общественную свадебную кассу, обеспечивавшую минимальным приданым при выходе замуж бедных девиц. Обе состояли из доброхотных частных пожертвований и до того считались неприкосновенной святыней. И это прямое обездоливание бедняков оказалось вторым из самых гнетущих воспоминаний некоронованного монарха, который теперь сам язвит свою душу, не ведая ни забвения, ни отвлечения от мук, точно по гневному слову непримиримого своего обличителя: «Напрасно бросишься ты направо и налево, везде поразит тебя бич, всюду встретишь ты мрак, и негде тебе будет преклонить голову. Мрак везде, все в смятении и ужасе — земля, небо, луна, ангелы, сам бог».
Когда умирающему правителю принесли причастие, нечеловеческим усилием воли он принудил себя встать и, с двух сторон поддерживаемый друзьями, встретил своего исповедника стоя. Тот, видя необычайное возбуждение приобщаемого, вместе с другими потратил немало усилий, чтобы заставить его снова лечь. Однако столь скорое отпущение грехов не принесло больному желанного успокоения, не облегчило бунтующей совести. Привыкший видеть абсолютное повиновение каждому своему жесту, малейшему желанию, Лоренцо презирал раболепную слабость, которую сам же во всех окружающих воспитал. Он не поверил в искренность отпущения даже собственного духовника…
Домашние, чтобы сделать ему приятное, привычно затемняли перед ним лик истины. Он вдруг захотел увидеть его неприкрытым. Он знал: во Флоренции есть только один человек, способный без робости заявить эту истину прямо в глаза ему, невзирая на власть и значение, бесстрашно и нелицеприятно. Человек этот — враг его номер один, фра Джироламо из Феррары. И, подобно тому как некогда в отрочестве своем он грезил запоем о власти, как в юности жаждал улыбки любимой, так теперь, у последней черты, Лоренцо Медичи возжелал одного — видеть этого своего врага. И тогда он сказал своим близким: «Я не знаю другого настоящего монаха, кроме него». И велел привести к нему Савонаролу.
Проповедник был так удивлен приходом послов от «тирана» и еще больше их предложением, столь необычным, что даже не сразу поверил. Однако, услышав красноречивое описание тяжелого состояния ненавистного и ощутив даже в изложении других силу его стремления исповедаться именно перед ним, дал себя уговорить и пошел в самое логово врага. Было седьмое апреля 1492 г.
О том, что случилось, когда приор Сан Марко приблизился к смертной постели Лоренцо — о самом существенном и роковом, — остались, дойдя до наших дней, самые разноречивые сведения, в которых, за давностью времени и отсутствием объективных свидетелей, почти невозможно отделить правду от вымысла — как раз с той минуты, как захлопнулась дверь за тактичным Анджело Полициано.
И меньше всего следует доверять этому единственному очевидцу, который не мог писать откровенно о происшедшем, больше всего на свете боясь оскорбить память умершего покровителя. Его рассказ о коротком визите Савонаролы в письме Якопо Антикварио явно страдает недоговоренностью, выглядит странно беспомощным и каким-то куцым. Но даже в полициановской относительно благополучной версии развязка беседы свидетельствует о явном неблагополучии. Неслыханный финал, который в расстроенных чувствах не удается затушевать даже такому дипломатичному поэту, — исповедник ушел от Лоренцо, не дав даже традиционно необходимого отпущения. Поступок Савонаролы выглядит необъяснимой и непонятной жестокостью, поскольку умирающий как будто проявил исключительно добрую волю покаяться. Иначе, чем Полициано, излагают развязку знаменитого свидания летописцы — сторонники Савонаролы, ссылаясь по-разному на один и тот же источник — свидетельство ближайшего к проповеднику монаха фра Сильвестро Маруффи, который, кажется, знал происшедшее из уст самого фра Джироламо.
Не только пастырского благословения не было — не состоялась фактически даже самая исповедь, которой так ожидали оба — монах и диктатор. Лоренцо только, ее предваряя, упомянул о трех особо терзающих его грехах: ограблении Вольтерры, кровавом подавлении заговора Пацци и присвоении денег бесприданниц из государственной кассы, отчего многие из них попали на скользкий путь. Довольно четко излагая это, Лоренцо тем не менее чрезвычайно торопится, но Савонарола прерывает его, сам еще больше спеша. Словно оба они в тайниках души давно приготовились к этому казавшемуся столь невозможным свиданию, зная заранее до малейших деталей, что подобает спросить и что требовать каждому от другого.