— Сандро, — попросила Кетеван с раскрасневшимися щеками и возбуждённо блестевшими глазами, — а почитай стихи! Мне так нравится, как ты это делаешь…
— О-о-о, — многозначительно схохмил Жорка, — какие у вас затейливые сексуальные игры, друзья. Вас возбуждают ритмы… поэзии?
— Заткнись, Иванов, и не завидуй, — со смехом перебила его Анжела. — Никто у нас на курсе читает так, как Сашка. А ты и вовсе завываешь, как кришнаит, когда декламируешь.
— Ну так что? — умильно взглянула на него Кетеван. — Прочтёшь нам что-нибудь? Что-нибудь такое… ух, нежное, откровенное, чтобы за душу взяло!
Разве он мог ей хоть в чём-то отказать?.. Прав, тысячу раз прав был Жорка. Спасибо хоть, не по карнизу пройтись попросила.
Мгновение спустя он уже читал Александра Кушнера. Это стихотворение первым пришло ему в голову и, пожалуй, было чуть более личным, чем он желал бы демонстрировать окружающим. Но было поздно. Его уже закрутила воронка чужой любовной лирики, так удивительно и странно переплетающаяся с его собственными переживаниями…
Это было практически публичное признание. Читая стихотворные строки, он смотрел Кетеван прямо в лицо, словно наказывая её за невинную просьбу: такого откровения ты ждала? этой нежности хотела?.. ну, так получай!
Кетеван плотно сжала губы, наблюдая за ним со смешанным чувством восхищения, растерянности и страха: куда-то его ещё занесёт?.. А его физически выматывало это стихотворение, он чувствовал, что, выворачивая душу, теряет силы. Последние слова он договаривал уже совсем тихо, почти шёпотом, по-прежнему не отрывая взгляда от Кетеван.
Он закончил читать, и на некоторое время над столом повисла одуряющая тишина. Никто не знал, как правильно реагировать на эту внезапную исповедь, этакую поэтическую истерику: даже дураку было понятно, что у Белецкого здесь больше личного.
Все искоса поглядывали на Кетеван, ожидая, прежде всего, её реакции на происходящее. А она вдруг без единого слова встала, гибко потянулась за гитарой, прислонённой к стене (кто-то из ребят захватил инструмент с собой), снова уселась на место, устроила гитару у себя на коленях и заиграла. А потом — запела своим удивительным, чуть хрипловатым, чувственным голосом знаменитый романс “Не обещайте деве юной…”* Это был её ответ Белецкому, а заодно и попытка разрядить обстановку.
Белецкий сидел оглушённый, опустошённый, подавленный и обессиленный, словно из него разом выкачали все жизненные соки, и не отрывал взгляда от Кетеван. В висках стучало, как отбойным молотком: “Люблю… люблю… люблю…"
Умница Анжела догадалась, как вернуть вечеру былую лёгкость и непринуждённость: предложила всем попить чайку. Быстренько убрав грязную посуду, она попросила Жорку принести с улицы самовар. На столе оставалась лишь последняя бутылка вина да коробка шоколадных конфет.
Между тем, уже совсем стемнело. В комнатах горел электрический свет, а на веранде, где был накрыт стол, зажгли две старинные керосиновые лампы. Стало совсем уютно и как-то умиротворённо: казалось, что каждая встревоженная душа и любое мятущееся сердце неизменно должны успокоиться при этом мягком свете. Все постепенно снова расслабились и принялись беззаботно болтать, Жорка отобрал у Кетеван гитару и сам забренчал что-то лёгкое, весёленькое, задорное…
И только Белецкого ещё долго колотило от эмоций. Он и не представлял раньше, даже не догадывался, как невыносимо больно бывает, если вкладываешь в исполнение своё… Не подозревал он и о том, что подобное умение свойственно лишь по-настоящему талантливым людям. Поэтому они и сгорают так рано. Так ярко. Так… отчаянно и безнадёжно.
___________________________
*Песня кавалергарда из кинофильма "Звезда пленительного счастья" (музыка Исаака Шварца, слова Булата Окуджавы).
Весна пролетела быстро — никто и оглянуться не успел. И вот уже на носу вторая сессия, и снова бесконечные зачёты, экзамены, прослушивания и просмотры… Впрочем, это касалось не только первокурсников и не только актёров. Всё училище — и младшие, и старшие курсы — трясло в этот период не по-детски, студенты жили на валерьянке и чёрном кофе.
Обитатели Большого Николопесковского переулка уже не удивлялись, если их внезапно атаковали учащиеся Щуки. То к беззаботному собачнику, выгуливающему своего мопса, подбегал студент режиссёрского факультета и слёзно умолял одолжить псину ненадолго — для съёмок короткометражки… То в ближайшее кафе гурьбой вваливалась молодёжь и упрашивала бармена предоставить им пару стульев “вот для такого малю-у-усенького эпизода!” То носились по дворам и расспрашивали сидящих на лавке бабулек, не завалялось ли у них старого драпового пальто, непременно с каракулевым воротником?..
Сдавая хореографию, парни метались по общаге в поисках лосин.
— Ара, я мужчина, армянин, мне двадцать пять лет! — злился третьекурсник Тигран Аштоян. — О чём ты меня вообще спрашиваешь? Какие, в жопу, лосины?! — он захлопывал дверь, но через несколько секунд возвращался, смущённо протягивал требуемое и негромко добавлял:
— Вот, возьми… Только не говори никому, что они у меня были. Позора не оберёшься!
После экзаменов друзья-однокурсники разъезжались на каникулы по своим родным городам и весям. И Жорка, и Анжела… Кетеван, дождавшись окончания сезона в Большом театре, отправлялась вместе с тётей Нателлой в Тбилиси.
Белецкий понятия не имел, как будет жить без неё целых два месяца, он пока просто боялся думать об этом. Оставшееся до расставания время они с Кетеван постоянно проводили вдвоём, как попугайчики-неразлучники — гуляли по летней Москве, ездили на пляж, купались, ели мороженое и клубнику… и разговаривали, разговаривали, разговаривали, словно старались наболтаться впрок, с запасом.