— Если бы тебе всю жизнь так упорно лезли под ноги эти вольнолюбивые молодые люди, — серьезно ответил Санин, — так ты бы и не так их пугнул!.. А впрочем, черт с ними!
— Ну, не плачь, друг! — не то серьезно, не то шутя возразил Иванов, — знаешь что… Пойдем-ка мы купим пивка и помянем раба божия Юрия! А?..
— Что ж, пожалуй! — равнодушно ответил Санин.
— Пока приедем, все разойдутся, — оживленно заговорил Иванов, — мы у него на могилке и выпьем… И покойничку почет, и нам удовольствие!
— Так.
Когда они вернулись на кладбище, там уже никого не было. Кресты и памятники стояли точно в ожидании, неподвижно придавив желтеющую землю. Ни одного живого существа не было видно и слышно и только, шурша опавшей листвой, проползла через дорожку скользкая черная змея.
— Ишь ты, гадина! — вздрогнув, заметил Иванов.
У свежей могилы Юрия, на которой пахло взрытой холодной землей, гнилью старых гробов и зеленой елкой, они вывалили на траву груду тяжелых пивных бутылок.
XLV
— А знаешь, что… — сказал Санин, когда через час или два они вышли на темную сумеречную улицу.
— Что?
— Проводи меня на вокзал, да и поеду я отсюда. Иванов остановился.
— Чего ради?
— Скучно мне тут!..
— Испужался, что ли?
— Чего? Хочется уехать, и все тут.
— Зачем?
— Друг, не задавай глупых вопросов! Хочется, только и всего… Пока людей не знаешь, все кажется, что они дадут что-нибудь… Были тут интересные люди… Карсавина казалась новой, Семенов умирал, Лида как будто могла пойти необычной дорогой… А теперь скучно. Надоели все. Или тебе этого недостаточно? Понимаешь, я вытерпел этих людей, сколько мог терпеть… больше не могу.
Иванов долго смотрел на него.
— Ну, пойдем… — сказал он.
— А с родными попрощаться?
— А ну их… они-то и надоели мне больше всех.
— Да вещи возьмешь же?
— У меня их немного… Ты иди в сад, а я пойду в комнаты и подам тебе чемодан в окно. А то увидят, пристанут с расспросами, а что я им скажу такого, чтобы их утешило?
— Та-ак… — протянул Иванов и на минуту потупился, потом махнул рукой. — Очень это для меня прискорбно, друг… ну да что уж там!
— Поедем со мной.
— Куда?
— Да все равно куда. Там видно будет.
— Да у меня и денег нет.
— И у меня нет, — засмеялся Санин.
— Нет, уж ступай сам… С пятнадцатого у меня и занятия начинаются. Так-то спокойнее!
Санин молча посмотрел ему прямо в глаза и так же прямо посмотрел на него Иванов. И вдруг ему стало чего-то неловко и он съежился, точно в зеркале увидел отражение свое гнусным. Санин отвернулся.
Они пошли через двор. Санин вошел в дом, а Иванов в потемневший сумеречный сад, где грустно встретили его тени осеннего вечера и запах тихого тления. По траве и кустам, шелестя листьями и хрустя сухими ветками, Иванов подошел к окну в комнату Санина. Оно было открыто и темно.
А Санин тихо прошел через зал и остановился против балконной двери, услышав знакомые голоса.
— Чего же ты от меня хочешь? — послышался с балкона голос Лиды, и Санина поразили его тусклые измученные нотки.
— Я ничего не хочу, — ответил Новиков, и очевидно, против воли голос его звучал ворчливо и надоедливо, — мне только странно, что ты смотришь так, будто приносишь для меня жертву… Я ведь…
— Ну хорошо… — сорвался голос Лиды, и хрустальные звуки близких слез неожиданно зазвучали в сумеречной тишине вечера — не я… ты приносишь жертву… ты!.. Я знаю!.. Чего же еще нужно от меня?
Новиков хмыкнул недоумевающе и смущенно, но слышно было, что он чуть-чуть сконфузился и старается скрыть это.
— Как ты не можешь меня понять?.. Я тебя люблю и потому это не жертва… Но если ты сама смотришь на наше сближение, как на жертву с чьей бы то ни было стороны, то тогда что ж это за жизнь будет у нас?
Голос Новикова окреп и зазвучал убедительно и даже обрадованно, точно он вдруг нашел настоящее и рад был, что теперь уже наверное убедит Лиду.
— Ты пойми… Мы можем жить только при одном условии: именно, чтобы ни с твоей стороны, ни с моей не было никакой жертвы… Что-нибудь одно: или мы любим друг друга и тогда наше сближение разумно и естественно, или мы не любим друг друга и тогда…
Лида вдруг заплакала.
— Чего же ты! — изумленно и раздраженно заговорил Новиков, — я не понимаю… я, кажется, не сказал ничего оскорбительного… Перестань!.. Я имел в виду и тебя и себя равно… Это черт знает что!.. Да чего же ты плачешь!.. Ничего сказать нельзя!..
— Я не знаю… не знаю…
Задушенный и жалкий женский голос тоненькой жалобой, бессильной и бессловесной, прозвучал невыносимо печально.
Санин поморщился и вошел в свою комнату.
«Ну, Лиде, пожалуй, конец! — подумал он, — может, и лучше сделала бы она, если бы тогда и вправду утопилась!.. А может, и перевернется… Не угадаешь!»
Иванов за окном слышал, как он торопливо шарил, шелестел бумагой, что-то уронил.
— Скоро ты? — нетерпеливо спросил он.
Ему стало скучно и жутко стоять под темным окном, в бледном сумраке осенней зари, перед лицом темного загадочного сада. Шорох напомнил ему его сон.
— Сейчас, — ответил Санин так близко от окна, что Иванов вздрогнул. Темнота в окне заколебалась, и из нее выдвинулся чемодан и белое лицо Санина.