В глазах Саши, налитых кровью, вспыхнуло абсолютное, чистое, бездонное понимание. Понимание предательства, использования, всей глубины своего ничтожества. И вместе с ним — новая, осознанная, направленная лично на меня ярость. Он рванулся с нечеловеческой, истеричной силой и ударил затылком мне прямо в лицо. Я инстинктивно отклонился, и его голова с глухим, костным стуком ударилась о бетонную стену. Хват ослаб. Саша вырвался.
Он, шатаясь, развернулся ко мне. И из-за спины, из-под ремня, достал пистолет, который я никогда у него не видел и о котором даже не подозревал. Дуло, дрожащее от бешенства и ненависти, нацелилось мне прямо в центр груди.
Вот и всё, — промелькнуло в голове, холодно и ясно. Расчёт окончен. Остаётся только инстинкт выживания
Выстрел. Громкий,что аж в ушах за звенело. Пуля пробила дверной косяк в сантиметре от моего виска, осыпав лицо щепками. Я не думал. Тело, опережая сознание, само рванулось вперёд, в низкий, стремительный подкат. Нога с разворота ударила Сашу точно в солнечное сплетение. Тот, ахнув, сложился пополам, захрипел, роняя пистолет. Не давая опомниться, следующий удар — ребром сведённой в лопаточку ладони — со всей силы пришёлся ему в висок. Саша рухнул на пол, в глубокий, тёмный, беспамятный нокаут.
Тишина. Только моё тяжёлое дыхание и хрип Саши на грязном полу. Снаружи доносились дикие вопли, звонки в полицию, вой сирен, приближающихся с каждой секундой.
Я посмотрел на валяющийся пистолет. На бесчувственного Сашу. На свою абсолютно целую, невредимую ногу. И тогда план, кристально ясный и безупречный, родился мгновенно. Я поднял пистолет, вложил его в безвольную, влажную руку Саши, направил дуло в собственное бедро, в мягкие ткани, где не должно было быть крупных сосудов. Отвернулся, зажмурился. Нажал пальцем Саши на спуск.
Выстрел. Боль, острая, жгучая, белая, ударила в мозг, заставив мир поплыть. Идеально. Картина сложилась: герой-одногруппник, получивший пулю при задержании обезумевшего маньяка-одноклассника.
Я, истекая кровью, заползшую в ботинок, выполз из комнаты навстречу уже врывающимся в квартиру полицейским и медикам.
Я оторвался от воспоминания, моргнув, будто вынырнув из ледяной воды. Бедро, давно и хорошо зажившее, по-прежнему ныло на перемену погоды, на стресс. Вечный, немой памятник тому дню.
Екатерина всё так же сидела, перебирая бумаги. Сломленная. Погасшая. Огонь в её глазах, который я видел всего несколько дней назад, был потушен, залит ледяной водой реальности.
Именно в этот момент к её столу, шаркая стоптанными ботинками, подошёл пожилой архивариус, Василий Иванович, человек-призрак, живший среди стеллажей с папками. Он держал в руках одну из них, стандартную, серую, потрёпанную на углах.
—Орлова, вы же просили поднять всё по нераскрытым с нетипичным, как вы говорили, почерком? Вот, порылся. Дело 2039 года. И… в примечаниях, смотрите, — он ткнул корявым пальцем в строку, — «массовый падёж бездомных собак в районе до исчезновения». Прямо как вы и думали.
Она взяла папку. Медленно, будто она весила центнер. Повертела её в руках, ощутив вес бумаги, пыли, прошедших лет. Взгляд скользнул по стандартному штампу «Архив. Екатеринбург 2039». Потом она подняла глаза на архивариуса. Взгляд был пустым, усталым, без единой искры того недавнего, лихорадочного фанатизма. Просто взгляд человека, который устал от чужих улик, чужих тайн, чужих поражений.
— Спасибо, — сказала она ровным, безжизненным, выцветшим голосом.
И положила папку. Не к себе на стол. Не на видное место. Не в свой «рабочий» стопк. Ровно на ту самую, высокую стопку других таких же серых, нераскрытых, никому не нужных дел — ту самую, которую ей поручили разбирать в наказание за её «ерунду» и «фантазии».
Папка легла бесшумно, слилась с общим, унылым фоном архивной пыли. Никакого трепета. Никакой возрождённой решимости. Просто ещё одна единица мертвого груза.
Она отвернулась от архивариуса, взяла следующее, верхнее дело из этой же стопки и погрузилась в него, как запрограммированный автомат. Спина снова согнулась, но теперь не от сосредоточенности исследователя, а от полного, выжженного, безразличного принятия поражения.
Я наблюдал за этим маленьким, почти театральным спектаклем со своей позиции. Я видел, как последнее пламя в ней погасло. Не просто затушили — вырвали с корнем, растоптали и засыпали пеплом безразличия. Она больше не верила ни своей интуиции, ни своим паттернам, ни своим «слепым зонам». Она стала тем, чего от неё и хотели — безликим, послушным винтиком, перекладывающим бумаги из одной папки в другую.